Петр Немировский

ГЛАЗА СФИНКСА

Записки нью-йоркского нарколога

Нью-Йорк 2016

Товарищам моим - белым и черным, американцам и эмигрантам: из Латинской Америки, России, Украины; евреям, полякам, итальянцам, выходцам из Карибских островов и всем другим наркологам, работающим во всех наркологических лечебницах города Нью-Йорк, в знак глубокого уважения к их нечеловеческому труду эту книгу посвящаю.

ОТ АВТОРА

Читатель! Перед тобой необычная книга. Это заметки нарколога, более десяти лет работающего в наркологических клиниках Нью-Йорка.

Автор ведет откровенный разговор о том, что такое наркомания/алкоголизм, как эту болезнь лечат в США, и почему ее вообще сложно лечить.

Но эта книга не только о наркомании. Это талантливое, яркое изображение современного Нью-Йорка, взятое в своеобразном ракурсе. Читая книгу, видишь перед собой как бы вертикальный срез Города Большого Яблока – города неидиллического, сложного, жестокого и – одновременно – доброжелательного, открытого, чуткого к чужой боли.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В путь, с благими намерениями

В Америку я приехал по гринкарте. Выиграл в лотерею. Без взяток и фиктивных браков. Бывает и такое. Выиграв гринкарту, посчитал, что это своего рода знак Божий. Уехал, почти не раздумывая.

В России моя жизнь как-то не складывалась. Жениться, несмотря на влюбчивый характер, мне так и не удалось. С профессией тоже было непонятно что: сначала на полпути я бросил один институт – экономический, и поступил в другой – полиграфический, на литредактора. Сам я литературных способностей лишен, никогда не испытывал того, что называется творческим порывом, вдохновением. Однако умел работать с художественными и деловыми текстами.

Но и этот институт тоже не закончил. Влюбившись в одну женщину, оставил вуз на четвертом курсе и вместе с нею занялся бизнесом: мы открыли рекламное агентство. Через несколько лет, однако, пришлось признать, что бизнесмен из меня никакой. А с той женщиной расстался.

Стоит ли говорить, с какой радостью и воодушевлением я упаковывал вещи, собираясь в Штаты. Не сомневался, что в Америке смогу быстро определиться, ведь это страна неограниченных возможностей, и мои чисто русские качества – расхлябанность, мечтательность и склонность к вечным поискам, – там, на другой земле, в суровых условиях, засохнут, как осенняя трава. Зато взойдут и пышно расцветут мои достоинства и задатки.

Что сказать?! Так устроен человек. Во всем винит других, среду, но только не себя! Надеется, что иные условия коренным образом изменят его жизнь, и обязательно – к лучшему.

Очутившись в Нью-Йорке, я быстро понял, что условия условиям рознь. В моем случае, это был полный провал, крушение иллюзий. Мне некуда было податься – в чужой стране, практически без денег, без законченного высшего образования, со слабым владением английским. Меня не взяли даже грузчиком в магазин.

Подобрав на улице наполовину рассохшееся кресло-качалку, я сидел в своей крохотной квартирке, в полуподвале, на окраине «столицы мира», раскачиваясь взад-вперед, и под скрипы деревянных полозьев размышлял, на какой же шаг теперь решиться. Можно было вернуться обратно в Россию, пробовать что-то искать для себя там. Российская жизнь мне уже не казалась такой безнадежной и серой, каковой считал ее прежде, до отъезда.

К счастью, я не обманывался на свой счет, знал:  стоит мне очутиться «в свободном плаванье», среди приятелей, тусовок, веселых компаний, как вся моя решимость улетучится, воля иссякнет, всё утонет в болтовне, вине, случайных знакомствах с женщинами.

Неужели мне всю жизнь суждено проболтаться дырявой шляпой? Неужели никогда не найти своего призвания? Силы, ум, знания – пусть и не выдающиеся, неужели никогда не найду им достойного применения? Словом, я грыз себя, не зная, как поступить. Чувствовал себя жалким щенком, брошенным на темной улице в чужом, незнакомом городе.

Однако в душе крепло и понимание – надо на что-то решиться. Что-то выбрать и хоть один раз довести дело до конца, каких бы усилий это ни стоило. Не поддаваться первому впечатлению. Вообще не обращать внимания на впечатления! Взявшись за плуг, да не оглядываться назад! А уж потом, пройдя весь путь, рассуждать, правильно поступил или нет.

Как хорошо, что я тогда никого в Америке не знал, и меня здесь тоже не знали, да и знать, уверяю Вас, не хотели. Зато я мог не думать о том, что скажут другие, как к моему выбору отнесутся родные, близкие или даже малознакомые люди, с чьим мнением мы почему-то считаемся, даже если их не уважаем.

В Нью-Йорке жил единственный человек, к кому я мог обратиться, – дальняя родственница моей матери. Однажды я позвонил ей, и мы встретились. Местом встречи она почему-то выбрала бар. Примостившись за стойкой бара, я спросил ее совета: какую специальность себе выбрать? К тому времени я уже был настроен во имя поставленной цели принести любые жертвы и только искал тот гуж, за который взяться. Угостив меня хорошим алкогольным коктейлем, родственница, недолго подумав, посоветовала:

– Марк, стань наркологом! Лечи наркоманов и алкоголиков! – она подняла свой бокал, будто дело уже решено и остается только за это выпить. – Я работаю наркологом десять лет. Это совсем несложно. Уверяю, у тебя получится.

– Но у меня же нет специального образования… Я никогда не употреблял наркотики, только бухал иногда…

– Послушай: в Америке, чтобы получить диплом нарколога, нужно учиться всего лишь год. Специального медицинского образования для этого не требуется. Зарплата у наркологов, правда, не шибко высокая, но на хлеб с маслом и красной икоркой хватит. А если повезет устроиться в какой-нибудь госпиталь, то будешь жить, как у Христа за пазухой, – она заказала еще один дринк, и услужливый бармен налил нам из нескольких бутылок и воткнул в бокалы трубочки.

Попрощавшись с родственницей, я неожиданно для себя задумался: может, действительно стать наркологом? Припомнил имена – Владимира Высоцкого, Джима Моррисона, Боба Марлея и других звезд, погибших от наркоты и алкоголя. Буду иметь дело с интересными, художественными натурами. С людьми, которых можно было спасти…

Школа наркологов. Первые впечатления

Институт наркологов, куда я пошел учиться, находился на другом конце города, в Квинсе. (Кстати, название «Институт» звучит  слишком громко,  скорее, заведение представляло собой профессиональную школу.)

Это было место в Квинсе, где прилично одетому человеку и днем-то появляться нежелательно. А вечером – просто нельзя: эстакады с грохочущими поездами, бакалейные лавки, возле которых постоянно торчат подозрительные личности в серых куртках и с капюшонами, надвинутыми на глаза, повсюду мусор, битые машины. И на одном из перекрестков – трехэтажное новенькое здание института наркологов! Моя новая альма-матер.

Приняв документы и проведя со мной коротенькое интервью, заместитель директора по имени Тери, благовидная и, похоже, высокомерная белая американка, вручила мне буклет с расписанием занятий и правилами поведения в институте. Поздравила с приемом. И на прощание, раздираемая любопытством, не удержалась и спросила:

– Марк, зачем Вам это надо? Вы же интеллигентный мужчина.

– Что Вы имеете в виду? – не понял я.

– Ну, все это... Наркоманы, алкоголики… – она поморщилась.

– Они больны и я их буду лечить, – твердо ответил я, недоумевая, почему она, замдиректора, задает мне такие дурацкие вопросы и вдобавок корчит брезгливую мину.

– Понимаю, понимаю, – она задумчиво и, как мне показалось, с некоторым сожалением посмотрела на меня...

Чтобы сводить концы с концами, в свободное от учебы время я работал в супермаркете, неподалеку от своего дома. Чудом устроился туда помощником менеджера! – раскладывал товары по полкам. И, вскоре получив водительские права, еще три ночные смены в неделю крутил баранку такси.

Итак, к делу. ИНСТИТУТ.

Впервые переступив порог аудитории, я был не на шутку озадачен. Ожидал-то увидеть за партами людей с задумчивыми, просветленными лицами, которых, как и меня, привели сюда благородные порывы творить добро и спасать погибающих.

У-у!.. А-а!..

Разглядывать, впрочем, однокурсников времени не было, да и в глазах сразу потемнело. Во время лекции мне пришла в голову спасительная мысль: я просто вошел не в ту аудиторию! Дождусь окончания лекции и на переменке выясню, где мой класс, где те – благородные и утонченные.

Лекцию читал какой-то флегматичный преподаватель. Студенты постоянно отпускали шуточки, и аудитория взрывалась ураганным хохотом. Мой английский был тогда слишком слаб, тем более, я совершенно не владел американским уличным сленгом. Поэтому смысл большинства шуток до меня не доходил. Единственное, что я хорошо различал из сумбурного речевого потока, это «f..k!» и «sh..t!» – два ругательства, звучавших в аудитории непрестанно. Даже когда молчали все, включая преподавателя, в моих ушах гремело: «f…k!» и «sh..t!»

Студенты: мужчины – бородатые, усатые, все в татуировках, с улыбками, похожими на хищный оскал; женщины – какие-то помятые, пожеванные. Их что, сегодня утром выпустили из тюрьмы?

Моя догадка была недалека от истины. Но это выяснилось позже. Однако моя надежда, что я ошибся аудиторией, не оправдалась. Я попал по назначению: в тот класс и ту группу, где специальность нарколога получали «вчерашние» наркоманы.

Для них, правда, эта учеба была бесплатной – платило государство. В Трудовом законодательстве США наркоманы и алкоголики зачислены в категорию инвалидов, поэтому имеют право на бесплатное образование в специальных и даже высших учебных заведениях.

Да-да, очень гуманно. Один, значит, должен таскать ящики в супермаркете, водить по ночам такси и на всем экономить, чтобы оплатить свою учебу; а другой – тот, кто годы кайфовал под наркотиками, – учись бесплатно. Гуманность наизнанку.

Проблема, однако, не в том, что эти деньги вроде бы несправедливо распределяются, а в том, что не все из студентов заканчивают подобные школы и потом устраиваются работать по специальности. Часть из них возвращаются в мир воров и проституток, откуда пришли.

Чтобы учиться в школе нарколога за государственные гранты, наркоман или алкоголик должен быть чистым – не употреблять никакую дурманящую дрянь, как минимум, три месяца.

Много этоили мало? Зависит от того, как посмотреть. Три месяца чистоты – после, скажем, двадцати лет беспробудного пьянства или торчания[*], это, пожалуй, немного, совсем ничего.

Вообще, время в мире наркомана – категория относительная. У наркомана свой календарь. Он считает каждое свое новое рождение с того дня, часа, когда перестал употреблять отраву*. До этого его жизнь была чумная, дурная, гибельная. Жизнь настоящая началась с того момента, когда он  переломался – перетерпел ломки, но никакой дряни в рот (в нос, в вену) не взял. «Мне уже – сутки. Расту».

Но его календарь с этого только начинается. Еще неделю у него будут страшно болеть суставы ног, особенно в коленях. Будет сильно тянуть спину, а  в животе «летать бабочка» – такое ощущение, когда желудок выворачивается наизнанку.

Следующая пометка в календаре – две недели неизбежных ночных кошмаров, ужасов. Бесы ходят вокруг кровати, волокут крюками в темные глубокие ямы, в горячие озера, в смрад и огонь. Бесы.

А как признаться кому-то, что страшно одному ночью, в кровати, в пустой комнате? Ведь не ребенок, а взрослый мужчина, тридцати пяти или сорока лет. Усы, борода, наколки. И в тюрьме сидел, и такое в жизни повидал, что не приведи Господь: умирающих в овердоз друзей, изнасилования, драки. А вот спать одному ночью в комнате страшно – душат кошмары.

Днем, сидя на скамеечке в каком-нибудь шумном скверике, вспомнит вдруг этот грозный мужчина свою вчерашнюю бессонную ночь на мокрой от пота простыне. Подумает о ночи предстоящей и либо заплачет, сам не зная отчего, либо, стыдясь своей же трусости, полезет в карман за мобильным телефоном, где записан номер проклятого-распроклятого барыги – торговца наркотиками.

И его «чистый» календарь на этом оборвется, толком не начавшись…

Однако мы совсем забыли про институт и моих веселых однокурсников, с которыми мне предстояло учиться целый год.

Светская львица Сильвия

Из всей группы (двадцать пять человек) только трое, включая меня, были не в реабилитации. О них скажу позже. Пока же представлю некоторых студентов – из «бывших».

Начну с Сильвии, так как именно с ней в первый же день учебы я очутился за одной партой.

Американка итальянского происхождения, лет сорока пяти, смуглолицая, с роскошными черными волосами, большими глазами и выразительными статями. Она неплохо сохранилась для своих лет, – думал я. Но вскоре был удивлен, узнав, что ей не сорок пять, а... тридцать девять!

У Сильвии оставался намек на былой шарм, такое слабенькое веяние прежней красоты. Не сомневаюсь, не прикоснись она лет двадцать назад к шприцу, обойди ее эта беда стороной, эта секс-бомба и сегодня сводила бы с ума табуны сластолюбивых самцов. Но, увы, в жизни условного наклонения не бывает, нужно говорить о том, что имеем, а не о том, что было бы, если бы.

Сильвия все же старалась держать марку, изображая из себя этакую львицу. Одевалась провокационно: блузки в обтяжку так, что пуговицы едва не отрывались под давлением ее грудей, юбки – короткие, платья – облегающие, декольтированные.

В первый же день занятий, на переменке, эта львица вышла на охоту, и, к моему ужасу, я был намечен в жертвы. Оставшись со мной в аудитории наедине, Сильвия принялась расспрашивать – кто я и откуда, рассказывала о себе, при этом томно вскидывая веки и наклоняясь ко мне так близко, что мы едва не касались лбами. Я и не заметил, как она завладела моей рукой, – то ли чтобы пожать ее, то ли чтобы прижать к свой груди. После второй переменки я уже знал, что Сильвия одинока, живет в квартире на первом этаже в частном доме, в Бруклине, ее тринадцатилетняя дочка – у матери, в Нью-Джерси; десять лет назад она развелась с мужем, и сегодня после занятий совершенно свободна.

К такой скорости развития отношений я, честно говоря, не был готов. К тому же после занятий мне предстояло мчаться на другой конец города – расставлять товары по полкам в супермаркете, а в полночь меня ждала машина для ночной смены в такси.

Сильвии мои извинения показались неубедительными, особенно после того, как она узнала, что я холост. Еще несколько дней продолжала охоту: по любому поводу очень близко ко мне придвигалась, играла пуговичкой на своей рубашке и недвусмысленно приглашала к себе в гости «на чай».

Помню, ее широко раскрытые от удивления глаза, когда, выполняя вместе с Сильвией первое учебное задание, мы о чем-то заспорили. В качестве доказательств, я начал ссылаться на Достоевского, Драйзера, даже зачем-то приплел ООН и ЮНЕСКО. И чем больше я говорил, упоминая такие жуткие, далекие, как планеты, имена и названия, тем с большим ужасом смотрела на меня Сильвия. Наконец-то, прозрела! Поняла, кто рядом с ней сидит. Книжный червь из России! Но – принципиальный, с убеждениями.

Я, кстати, тогда обратил внимание, что ее лицо испещрено какими-то оспинками, – в тот день она была без макияжа.

Итак, прозрев, Сильвия решила исправить ошибку. Безотлагательно. Потратила целую неделю! Думала, что он прикидывается, хитрюга, только изображает из себя паиньку. А он в самом деле – лопух.

На следующий же день Сильвия мотыльком упорхнула на соседнюю парту, за которой одиноко сидел другой студент. (Правда, раньше я сравнивал ее со львицей, и это сравнение более точное.) Вскоре она ходила с тем парнем под руку.

Все студенты и преподаватели несколько месяцев наблюдали за развитием их нежного романа, как они давали друг дружке списывать на экзаменах, как на переменах ходили вместе в кафе, как после занятий она садилась в его машину, с эдаким шиком захлопывая дверцу. Они говорили о том, что, повстречав друг друга, безумно счастливы. Спасибо Богу, что Он свел их в этой аудитории!

Вместе они стали пропускать занятия. После одного такого, достаточно длительного пропуска, Сильвия, наконец, появилась: ее лицо было пергаментным, а глаза – мутными, с какой-то маслянистой поволокой.

Она едва находила в себе силы сидеть за партой. То и дело подпирала подбородок руками, наклонялась, чуть ли не ложилась на парту. Казалось, вот-вот развалится на части. Банально, но она была похожа... на смерть: с распущенными нечесаными черными волосами, гипсовым лицом, в несвежей кофточке. Тупо глядела на доску, где преподаватель что-то писал.

Только сегодня могу представить, что она испытывала, бедная Сильвия, у которой болели все суставы, мышцы ног выкручивало, а живот сжимало и распирало. Помимо школы, она еще посещала амбулаторную наркологическую клинику. Условием ее учебы была чистота от любых наркотиков. Значит, ей нужно было как-то выпутываться и в клинике тоже. А в школе прятать свои мутные, обкумаренные[1] глаза от студентов и преподавателей, где все понимали – Сильвия сорвалась.

Как стыдно-то, а? Ведь все видят, что Сильвия – эта светская львица, секс-бомба, на самом деле – ни на что не годная, потная, грязная наркоманка. Еще и потянула за собой в яму бой-френда – тоже сорвался. И зачем она ему была нужна? Учился бы себе.

Школу она так и не закончила. Еще несколько раз срывалась, потом и вовсе перестала приходить на занятия. И государственные деньги – тысячи долларов, выделенные на ее учебу, ушли в никуда.

Заканчивая о Сильвии, не могу не рассказать об одном эпизоде, тогда меня сильно озадачившем.

Однажды во время занятий, Сильвия подняла руку, чтобы ответить на какой-то вопрос преподавателя. И неожиданно, совсем не по теме урока, начала откровенничать.

– Меня совратил мой отчим, когда мне было тринадцать лет. С тех пор я никогда не могла иметь нормальных отношений с мужчинами, всю жизнь жила с этим позором. В семнадцать лет начала вести беспорядочную половую жизнь. Я никогда не чувствовала себя нормальной женщиной, стыдилась и ненавидела себя. Я ненавидела мужчин, боялась их. Мечтала встретить идеального мужчину и быть ему верной подругой, но жила как проститутка! Потом в моей жизни появился героин...

Я был в шоке. Не представлял, что такое возможно: молодая женщина – перед малознакомыми людьми  рассказывает  о том, что не всегда говорят даже родным и близким! Она плакала и едва ли не перешла на крик.

Поразила меня и реакция студентов. Некоторые слушали ее внимательно, понимающе кивая головами. Другие – вполуха, третьи, воспользовавшись паузой в лекции, украдкой достали свои iPhone.

Слушая признания Сильвии, я испытывал к ней жалость и одновременно какую-то неприязнь. При всей правдивости ее истории (в том, что она говорила правду, сомнений у меня как раз не возникало), было что-то ненужное, даже неискреннее в ее откровении НА МИРУ. Кто ее тянул за язык? Еще и в присутствии своего бой-френда?

В недалеком будущем мне как наркологу предстояло не раз выслушивать подобные излияния совращенных женщин (и мужчин, кстати, тоже). Но тогда это вызвало удивление, недоумение.

Сегодня, вспоминая Сильвию, я думаю, что ее срывы были не случайны, как не было случайным и ее «выступление» перед группой. Она состояла как бы из двух половинок: Сильвии-наркоманки, которая «жила как проститутка», и Сильвии – совращенной девочки. Ничего другого о себе она не знала. Каждый раз, пытаясь расстаться с наркотиками, она встречалась с той опозоренной, совращенной девочкой, которую ненавидела в себе всей душой.

Что означала ее прилюдная исповедь? Было ли это своего рода шоу, попыткой привлечь к себе внимание? Или же криком отчаянья перед новым срывом?

Она оставила институт, больше я никогда ее не встречал. Но Сильвии, с похожими историями, повадками и судьбой, каждый день переступают порог наркологических лечебниц Америки, впрочем, как и любой другой страны.

О женщинах-наркоманках я расскажу отдельно, в свое время.

Брат Марк

Свято место пусто не бывает. Стоило Сильвии меня покинуть, как рядом со мной за парту уселся мужчина по имени Марк. Тезка. Ирландские корни. На вид – лет сорок семь, хотя в действительности, как потом выяснилось, – тридцать восемь.

Коль скоро уже второй раз упоминается несоответствие между внешностью и возрастом, скажу: все наркоманы, без исключения, выглядят гораздо старше своих лет. Кстати,  в их мире бытует мнение, что героинщики выглядят моложе своих лет, якобы героин каким-то образом «замораживает» внешний процесс старения. Это очередной миф: пятидесятилетний мужчина-героинщик, если дожил до этого возраста, похож на глубокого старика.

Мне было сложно поверить, что почти все студенты в группе – мои сверстники. А они не верили, что мне тридцать шесть. Укоряли за вранье, мол, специально приписываю себе годы. В их словах был определенный резон: рядом с любым из них я выглядел если не их сыном, то юным племянником. От всех сокурсников  веяло старостью, ветхостью, болезнями.

Последнее было правдой: многие из них страдали серьезными хроническими заболеваниями: гипертонией, диабетом, СПИДом. К тому же большинство из них были «чистыми» от наркотиков/алкоголя только три месяца. Из их пор алкогольные и наркотические пары еще не выветрились...

Итак, Марк: хорошее телосложение, правильные, хотя и грубоватые черты лица, короткие светло-русые волосы, зачесанные набок. Рыжеватая поросль-щетинка вокруг рта и на подбородке придавала облику Марка некую аристократичность. Он широко улыбался, показывая желтые неровные зубы. Скорее, не улыбался – щерился.

В то время, по его словам, он разводился с женой. Работал в какой-то лечебнице помощником нарколога.

Марк сразу же взял надо мной опеку. Как опытный психолог, быстро раскусил, кто перед ним: наивный парнишка из России. Но – «с соображением», может учиться.

Вскоре он мне признался, что когда-то «курил очень много травы*», поэтому у него теперь проблемы с памятью. Не знаю, от травы или от чего-то другого, но Марк действительно не мог запомнить многих специальных названий и терминов, которые мы, студенты, обязаны были знать. Так что, взяв шефство над своим, как он меня называл, «русским братом», Марк сделал правильный ход: на экзаменах я помогал ему и подсказывал, как мог.

Зато Марк – салют ему, салют! – был знатоком иных слов и терминов, которые не употреблялись в экзаменационных вопросах, но очень часто вылетали из уст студентов, да и преподавателей тоже: dope, coke, weed, booze[2] и прочая, прочая. Короче, богатейший словарь американского наркомана открывал передо мной свои первые страницы, где были рассыпаны бесценные сокровища.

– А что такое гера? – спрашивал я Марка, услышав новое слово.

Марк широко улыбался, и в разные стороны разъезжалась его рыжеватая щетинка. Смотрел на меня с такой любовью, с какой, наверное, отец смотрит на первые шаги своего годовалого сына.

– Гера – это героин, мой друг. Такой, знаешь, серенький порошочек в маленьком целлофановом пакетике.

– А-а... А что такое кокс?

– Это кокаин. Тоже порошочек, но беленький. Обязательно запомни, мой русский брат: героин обычно колют, кокаин нюхают, – Марк загадочно проводил толстым указательным пальцем под носом, отчего его крупный носяра перекашивало на одну сторону. – Запомнил? Не перепутаешь?

Слышалась в его голосе и добродушная ирония: в самом деле, ему приходилось рассказывать о таких вещах – трубках для курения крэка, шприцах, таблетках – о чем знают даже школьники. Как настоящий учитель, Марк был терпелив: по нескольку раз показывал, как втягивают в ноздрю воображаемый кокс, скручивают сигарету с травой или вмазывают* героин.

Так мы и помогали друг другу в учебе.

Марк любил шутить, часто смеялся. Он был балагуром, рубахой-парнем. Что называется, весь на ладони.

Но иногда я замечал – в его глазах поселяется какая-то глубокая печаль, грусть такая пронзительная, что было больно смотреть на него, скрывающего что-то глубоко в своем сердце...

В классе нас называли  «братья Марки». Мы вместе ходили во время ланча в кафе или китайский буфет. Порой я жаловался ему, что в этой науке мне многое, едва ли не все, непонятно, что, наверное, зря я полез в эту область, сел не в свои сани. Меня начала точить ностальгия. Все чаще я вспоминал дом в России, своих родителей, сад, речку, где, будучи пацаном, купался и ловил рыбу с друзьями. Я чувствовал себя чужаком среди этих людей – грубых, шумных, постоянно хохочущих над непонятными для меня шутками. Они смотрели на меня как на явление диковинное, заморское, случайными ветрами принесенное в их мир...

С первых же дней между мной и Марком возникло взаимопонимание. По крайней мере, так мне казалось. Порой Марк делал верные замечания, давал мне мудрые советы, к примеру: «Ты чересчур озабочен будущим и слишком часто оборачиваешься в прошлое. Старайся жить настоящим», «Если не можешь решить проблему, то смирись и доверься Богу» и т. д.

Как-то раз, во время одного такого нашего разговора, я заметил, что с Марком что-то неладное. Он вроде бы идет рядом, отзывается на мои реплики, дакает, но меня не слышит. Мы шли в буфет, и Марк почему-то постоянно отставал. Я обернулся… Это был не Марк! Не балагур и не хохмач, а изможденный старик с бледным лицом. Он еле плелся, его била дрожь: дрожали плечи, тряслась голова на напряженной шее.

– Марк, что с тобой? Ты в порядке? – встревоженно спросил я.

– Да, все о’кей. Просто не спал всю ночь, было много работы… – пробормотал он, отводя глаза в сторону.

Господи! Стыдно признаться, но уже видев и переломанную* Сильвию с ее маслянистыми глазами, и трясущегося бледного Марка, я лишь смутно – смутно! – догадывался, чем вызвано такое их состояние. В школе-то наркологов, где почти все студенты – наркоманы! Поразительная наивность.

Впрочем, быть может, именно наивность, идеализм долгое время меня спасали. Я упрямо не замечал темную сторону наркомании. В своих однокашниках я видел «хороших, но почему-то несчастных людей». Дорого же мне обошлось потом расставание со своими с иллюзиями!..

Кое-как Марк окончил институт и получил диплом. При всей своей душевной широте и открытости, он так и не впустил меня в свою личную жизнь. Говорил полунамеками о сложном, мучительном для него бракоразводном процессе, о каких-то потерянных надеждах...

После института мы некоторое время перезванивались, но все реже и реже.  Говорить нам стало как-то не о чем. Учеба закончилась, взаимная помощь уже была не нужна, а симпатия оказалась слишком поверхностной, чтобы перерасти в дружбу. Вскоре Марк вовсе перестал отвечать на мои звонки.

...Мы встретились снова, года через три после выпуска. Я работал в одной амбулаторной наркологической клинике, а он пришел туда – как пациент. Из документов, которые Марк мне вручил, следовало, что он отсидел в тюрьме полгода – за избиение своей бывшей жены. Избиение случилось два года назад, но по разным причинам приговор откладывался, и лишь в этом году судебная волокита завершилась. Марк был осужден на полгода тюрьмы и, отсидев срок, сегодня освободился.

Следующая бумага мне дала ответ на причину его тяжелой грусти, которую я нередко замечал в его глазах. Марк был болен СПИДом…

Все остальное Марк мне сообщил на словах: в тюрьме на выходе он получил направление в эту наркологическую клинику. Жить ему негде. И денег у него нет.

Внешне он был такой же: густые русые волосы, щетинка вокруг рта, правда,  погуще, чем прежде, и уже не придававшая своему хозяину никакой аристократичности. Он так же широко улыбался и смотрел на меня ясными, чуточку озорными глазами.

Марк сразу почувствовал, что я уже не новичок, которого нужно учить, что героин вмазывают, а кокс внюхивают. Он видел, что его «русский брат» уже с головой окунулся в этот страшный мир отчаянных и отверженных. Я его не осуждал, не корил. Но и не жалел.

– Марк! Мой русский брат! – воскликнул он, не выказав никакого удивления от этой неожиданной встречи.

Я не уловил в его лице и тени зависти или стыда. Ведь, по сути, кто он теперь? – Наркоман из тюряги, больной СПИДом. Бомж.

Впрочем, я уже знал, что наркоманы свой стыд проявляют не так, как «обычные» люди. Невозможно представить, на какое безумие, на какой отчаянный поступок их порой толкает именно стыд.

Мы обнялись, похлопав друг друга по плечам, отдавая дань традиции многих наркологических клиник, где между наркологами и пациентами царит этакая панибратская атмосфера.

– Вот так, встретились...

Мы коротко вспомнили студенческие деньки, учебу.

– Я еще не все потерял в жизни! Еще не полностью проигрался! – говорил он, когда я оформлял бумаги для приема. – У меня остались две самые главные вещи в жизни, – он вытянул вперед руку с растопыренными пальцами. – Во-первых, у меня есть жизнь, – решительно загнул один палец. – И, во-вторых, у меня есть Бог, – загнул второй. Затем сжал кулак и потряс им над головой так, словно только что  одержал важную победу. – Жизнь и Бог! Понимаешь?!

Я одобрительно кивал, поражаясь его стойкости. «Вот молодчина мужик! Все потерял, всего лишился, но сохранил веру. Не озлобился, не пал духом. Имей я такой джентльменский набор, как у него, давно бы сломался».

Широко улыбнувшись (улыбка его после тюрьмы еще больше стала напоминать волчий оскал), Марк вдруг полез в свой рюкзак и, порывшись там, вытащил фотографию: мы с ним вдвоем, в институте, на выпускной церемонии. Стоим, обнявшись, с дипломами в руках. Бог ты мой, когда же это было, сколько веков назад?!

– Ва-ау! – воскликнул я. У меня такой фотографии не было. – Братья Марки! Дай мне этот снимок, я сделаю себе копию и потом тебе верну.

– Конечно, бери.

Я не расспрашивал Марка ни о его СПИДе, ни о бывшей жене, ни о тюрьме. Слишком много для первого раза. Да и куда спешить, впереди еще – столько времени, – думал я.

В холле ждали вызова другие пациенты. Директор с недовольной миной уже заглянул в мой кабинет, мол, почему так долго оформляешь прием?

Я дал Марку список мест в районе, где была бесплатная кормежка для нищих и бездомных. Позвонил в один дом трезвости и договорился, чтобы ему там предоставили место.

– Это на первых порах. Потом все постепенно наладится, подашь заявление на пособие и льготную квартиру, как больной СПИДом. А со временем устроишься наркологом в какую-нибудь клинику, у тебя же есть диплом и опыт работы.

Он кивал, сжимая кулак в знак решимости бороться и победить. И не сводил с меня улыбчивых, но несколько напряженных глаз, словно ожидая чего-то.

Я бросил взгляд на закрытую дверь. Полез в карман, вытащил оттуда две смятые двадцатки.

– Бери. Отдашь, когда сможешь.

– Сорок баксов, – взяв деньги, Марк облегченно вздохнул. Затем задумчиво наморщил лоб.

Он, конечно, знал, что наркологам, как и всем сотрудникам любой  наркологической клиники, включая секретарш и уборщиков, строжайше запрещено давать пациентам какие-либо деньги. Марк бы понял, если бы я не дал ему ни цента. Ему терять нечего, а у меня могут возникнуть неприятности на работе. Потому что новому пациенту-наркоману, каким бы распрекрасным и честным он ни казался, доверять нельзя. Тем более, когда речь идет о деньгах.

Думаю, Марк все-таки ожидал от меня такого поступка – благородного, но совершенно непрофессионального. У него не было ни цента. Только карточка на проезд в метро. И жизнь. И Бог.

Он спрятал доллары в карман. На нем были стоптанные кроссовки, потертые джинсы и ношеный свитер.

Мы снова обнялись, попрощавшись до следующего утра. Но Марк не появился ни на следующее утро, ни через неделю. В том доме трезвости, где я насчет него договорился, его так и не дождались. Никаких способов узнать, что с ним и где он, у меня не было.

Осталась только фотография, где мы с ним вдвоем, – студенты-дипломанты.

Что с ним случилось? Почему исчез? Правильно ли я сделал, дав такому «хронику», истосковавшемуся в тюрьме по наркотикам, сорок долларов? Это же четыре пакетика героина или кокаина! «Кокс нюхают, геру колют. Смотри, не перепутай, мой русский брат...»

Купил ли он себе на эти деньги хот-дог и кроссовки или же проклятые пакеты? Снова завис*, заторчал, может, опять попал в тюрьму? Добро или зло? Плохо или хорошо? Когда имеешь дело с наркоманом, то наши обычные понятия вывернуты наизнанку. Вокруг одни фантомы, призраки, подобия истины…

Мне кажется, что главная причина бед Марка в его легкомыслии. Эта порочная черта очень распространена среди наркоманов и, кстати сказать, среди людей, инфицированных ВИЧ. Каким-то образом сочетается у них житейская сметка и непростительное легкомыслие, приносящее им столько бед.

Не знаю никаких подробностей о его страшной болезни и его уголовном деле. Не бывшая ли жена его заразила?..

А, может, он больше никогда появился в этой клинике потому, что ему было стыдно передо мной?

Что с ним теперь? Где он? Помогай ему Бог!..

Сентиментальный Роберт

Роберт – высокий, худощавый белый американец. На вид – лет пятьдесят (значит, в действительности около сорока). Лицо чуточку вытянутое, волосы прямые, нос уточкой. В облике Роберта было что-то очень простецкое. Его легко можно было представить обитателем не «столицы мира», а какого-нибудь американского провинциального городка. Не знаю, почему он мне так хорошо запомнился. Думаю, что из-за своих антиеврейских выпадов.

Как и Марк, Роберт работал помощником нарколога в реабилитационном центре для молодежи. По ходу скажу, что должность помощника нарколога – совершенно непрестижная, малооплачиваемая и практически не требует никаких специальных знаний. Звучит, конечно, неплохо. Моя должность в супермаркете, где я перетаскивал ящики и раскладывал товары по полкам, тоже звучала – помощник менеджера.

Такие должности: помощник нарколога, менеджер дома трезвости, старшина этажа в доме трезвости – самые низкие в иерархии наркологической системы. Обычно их занимают те, кто только-только перестал употреблять наркотики/алкоголь и пробует строить новую жизнь.

На занятиях в институте Роберт, при любой возможности, обрушивал камнепады обвинений на одного своего пациента-еврея, который лечился в том реабилитационном центре, где работал Роберт. Даже если это не относилось к теме урока, Роберт просил слова, вставал, длинный, как жердь, и громким прокуренным голосом произносил обличительные тирады. Уж в чем только тот еврейский паренек не был виноват! Был он и скрытным, и лживым, и хотел выпить вино на Шаббат, утверждая, что этого, де, требует иудейская традиция. Но проницательный Роберт знал, что дело не в традиции, а просто тот «хитрый еврей» хочет бухать. Еще, по словам Роберта, «хитрющий еврей» изъявлял желание молиться в то самое время, когда должны были проходить психотерапевтические сессии. В этом Роберт усматривал «попытки пациента умышленно уклоняться от лечения».

Как ни странно это прозвучит, смею предположить, что никаким антисемитом Роберт не был. Даже, может, евреев любил. Объяснение тут вот какое: Роберту было трудно установить контакт с упрямым и ушлым еврейским мальчиком, который два года отучился в колледже, употреблял какие-то заморские психотропные таблетки, покупая их онлайн. К тому же тот паренек был из ортодоксальной семьи: шаббаты, молитвы, строгие законы кашрута. А Роберт был обычным алкоголиком, двадцать лет кряду заливал в себя самую дешевую водку. Имел простые понятия и представления о жизни. Толком не умел пользоваться компьютером. Понять им друг друга было довольно трудно. Оттого Роберт так злился.

Помню, в середине учебного года Роберт внезапно пропал. Как внезапно пропадали и некоторые другие студенты: в один день – ни здрасьте тебе, ни до свидания. Не пришел студент. Пуста его парта. Уж дело близится к экзамену, а пропажи все нет и нет, не объявляется. Мистика, да и только.

Как я уже говорил ранее, по неопытности я еще  напрямую не связывал эти внезапные исчезновения студентов с наркотиками и алкоголем.

Пройдет совсем немного времени, и уже на первой своей работе я быстро привыкну к этому явлению – внезапным исчезновениям пациентов.

Вот уж где никогда наверняка не знаешь, встретишься ли завтра с этим человеком или нет. Прощаясь, жмешь ему руку: «До завтра!» И ведь ничего не должно случиться в этот коротенький промежуток времени: с обеда сегодняшнего дня и до завтрашнего утра. Ну, ничегошеньки ничего! Пациент отправляется к себе домой или в приют, где живет. И вроде бы не предвидится никаких природных аномалий: ни землетрясений, ни ураганов, ни наводнений. Жизнь идет своим чередом, по крайней мере, до завтрашнего утра все у него расписано.

Но если речь о наркомании, то всегда имеешь дело с человеческими аномалиями, которые страшнее любых ураганов и землетрясений. Не удивляйся, если пациент, покинувший сегодня клинику в полном здравии и решимости быть чистым и трезвым до конца своих дней, завтра утром окажется где-нибудь под мостом в овердозе, или в наручниках в полицейском участке.

Как же так? Хм... Ведь вроде бы все так хорошо складывалось! Парень так серьезно настроился. Ведь казалось, что...

Но долго грустить и ломать голову, почему же такое случилось, некогда. Вон уже в дверях – новые трое. Ждут приема. А что с тем, с пропавшим? Все-таки что с ним? Кто знает. Может, жив. Может, еще и объявится когда-нибудь. Вернется. Завтра. Или через год. А может...

Итак, согласно мистике этих пропаж, господин Роберт тоже внезапно исчез, и почти месяц его парта пустовала. Обычно во время лекций, когда в аудитории поднимался шум, группа едва не выходила из берегов и преподаватель не мог справиться, Роберт командовал со своей парты: «Хватит шуметь!», и его призывам почему-то внимали. Но с его исчезновением следить за порядком, получается, стало некому, шум в аудитории стоял немыслимый. Больше никто не рассказывал истории про «хитрого еврея», никто не знал, какие новые коварные замыслы он вынашивал, пытаясь обмануть Роберта.

Приблизительно через месяц Роберт объявился – истощавший, позеленевший лицом, нос из-за впалости щек казался еще длиннее. Во время ланча, по дороге в кафе, я случайно оказался с ним рядом. Без всякой задней мысли спросил, где он так долго пропадал. Роберт на миг смутился, вероятно, пораженный моей бестактностью, – зачем наступать человеку на больную мозоль? И без того сгорает со стыда.

– Я пострадал из-за плохих людей. Я люблю помогать людям, но не умею отказывать, и многие этим пользуются, – ответил он загадочно.

– Ты что, помогал кому-то строить дом? Или помогал по бизнесу? – не унимался я, не в силах отвести взгляд от его осунувшегося лица. Кажется, его еще немного потряхивало.

– Да-да, именно по бизнесу. Помогал одному бизнесмену, – ответил он, улыбнувшись. Видимо, ему понравилась эта новое, оригинальное определение запоя.

...Он все-таки дотянул до финиша и получил диплом. Администрация школы не грешила повышенной строгостью, многим студентам делались поблажки. Но даже при всей мягкости преподавателей, при всех их «хождениях навстречу», из двадцати пяти студентов в группе только семнадцать получили дипломы. Остальные же мистически исчезли, попросту говоря, сорвались. Причем сорвались не на недельку-другую, а основательно, так, что больше не могли учиться.

На выпускную церемонию Роберт пригласил своего сына. Сын учился в колледже. С женой Роберт был давно в разводе, сыном много лет не занимался. Очень нервничал – придет ли?

О, как ему хотелось, чтобы сын не отмахнулся от его приглашения, чтобы простил папочке и его водку, и уход из семьи, и все остальное.

– Сын, сын... Придет ли? Нет, он очень занят, у него сейчас сессия в колледже… Но я сам виноват, что его бросил. Я когда-то его бил... Ах, я никому не нужен, никому! – Роберт не находил себе места.

Он даже придумал план: чтобы я позвонил герл-френд его сына (она была русской) и поговорил с ней насчет выпускной церемонии Роберта.

Не забуду его – с дипломом в руках, в костюме и при галстуке. Вид имел весьма импозантный. Каждый из выпускников должен был произнести прощальную речь. Очередь дошла до Роберта.

– Хватит шуметь! Хватит шуметь! – закричали, смеясь, студенты, подбадривая его.

Подняв над головой диплом, Роберт стал что-то говорить прокуренным и пропитым, но все еще зычным голосом. Не сводил глаз с сидевшего напротив сына – тот все-таки пришел и герл-френд с собой привел!

Однако голос его вскоре задрожал и пресекся. Роберт вдруг зарыдал и выбежал из аудитории...

Весельчак Рауль

Не могу не рассказать о Рауле – пуэрториканце с огромным животом и наколками на толстой шее и идеально круглой, идеально выбритой голове. Рауль был душой группы, самым веселым и колоритным студентом.

Он был прирожденный лидер, такие всегда находятся в центре внимания, любят, когда им поклоняются, но при этом имеют свое «я», а не только угождают публике. Для таких натур очень важен вопрос выбора, по какому пути идти, по какую сторону решетки находиться? Такие Раули, если выбирают путь криминальный, причиняют много горя окружающим, преступления их тяжки и жестоки. Но случается, что в их душах происходит переворот, светлое начало берет верх, и тогда вчерашний заматерелый преступник превращается в убежденного борца за законность и справедливость.

В то время, обучаясь в школе наркологов, Рауль уже направил свою жизнь «в правильное русло»: работал в одном агентстве с трудными подростками из молодежных банд. Криминализированным подросткам нужны именно такие наставники, как Рауль, – образцы для подражания. Он нес в себе живой дух братства. А ведь именно дух братства, неправильно понятый, зачастую и приводит подростков в молодежные банды.

Рауль предложил создать фонд – для тех студентов, у кого не было денег на еду, одежду и мелкие бытовые нужды: некоторые из них еще обитали в домах трезвости и приютах. Студенты с этим предложением согласились.

Кто сколько мог, жертвовали в тот фонд. Кассу держал Виктор – студент-священник. Если кому-то из студентов не хватало денег на жизнь, он обращался к Виктору и брал в долг с условием вернуть в будущем, по возможности.

К сожалению, этот благотворительный фонд просуществовал недолго. Кто-то из студентов пожаловался в администрацию, попросту говоря, настучал. Сказал, что деньги из фонда якобы берутся на наркотики.

Стукачество, или, если выражаться официальным языком, сотрудничество с властями, в среде наркоманов – не редкость, этот вопрос для них очень болезненный. Стукачом может оказаться твой кореш, с которым ты вчера кололся или обворовывал магазин; или наркодилер, у которого ты сегодня утром купил наркоту. Даже подружка, с которой ты хорошо протащился* у нее дома, может тебя заложить – родителям или полиции.

С полицией сплошь и рядом сотрудничают наркоторговцы, помогая отлавливать «своих»  же. Помощь ли это правоохранительным органам? Или стукачество? В наркологических клиниках пациенты порой сообщают администрации про других пациентов, если те употребляют или продают наркотики. Стукачество ли это? Или все-таки помощь администрации?

В среде наркоманов стукачество на словах осуждается. На деле же встречается на каждом шагу.

…Вернемся, однако, к благотворительному фонду, учрежденному Раулем. Неизвестно, потратил ли кто-либо из студентов взятые оттуда деньги на наркотики, но Рауля и Виктора вызвали к директору и попросили, во избежание ненужных недоразумений, фонд закрыть. И филантропическое движение на этом прекратилось.

У Рауля было семеро детей, причем все – от одной жены. Он был толковым парнем, хорошо соображал и относительно легко тянул учебную программу. Кстати, имел и несомненные актерские задатки. На занятиях нам часто давали игровые задания с различными ролями, и Рауль здорово импровизировал, входя в образ то прокурора, то тюремного надзирателя, то подростка из молодежной банды. Понятно, материал для реприз брал не из фильмов и книг, а из самой матушки-жизни. Когда он исполнял какую-то роль, весь класс дико, до коликов, хохотал. И преподаватели тоже. Закончив сценку, Рауль и сам закатывался от смеха, при этом еще и «играл» своим огромным животом, напрягая различные группы мышц, и его живот под свободной, навыпуск, футболкой ходил волнами.

Меня он, не без легкой иронии, называл: «мой трезвый друг», что в той среде звучало несколько обидно.

При всем своем богатом жизненном опыте, Рауль все же не мог меня раскусить, понять, что я за птица. В этом случае, личный опыт ему как раз мешал:

– Я русских хорошо знаю. Сука! – в подтверждение своих слов он произносил ругательство, почему-то самое распространенное в Штатах среди других русских ругательств. – Русские – очень образованная нация. Помню, в тюрьме они постоянно читали журналы и книги в то время, когда все другие заключенные качали свои бицепсы в спортзале. Русские очень дружны между собой: ваши зэки «подогревали» друг друга деньгами, делились наркотой. Но вы, русские, высокомерны, упрямы и всегда себе на уме, – утверждал Рауль, с хитроватым прищуром глядя на меня и потряхивая рукой с толстыми, тоже в наколках, пальцами.

Я возражал. Если мы, русские, высокомерны, то это от ущербности! Мы дружны между собой? Ха! Да мы пожираем один другого, как пауки в банке! А то, что мы, сука, упрямы, – да, это правда…

Рауль уверял, что имеет дар медитировать и «подключаться к Космосу». По его словам, именно «контакт с Космосом» когда-то помог ему справиться с наркотическим безумием. Не знаю, шутил он или говорил правду.  Когда речь идет о том, что помогло им остановиться, наркоманы, как правило, не шутят.

Для «подключения к Космосу» Раулю даже не требовалось уединение. На переменке, несмотря на шум и хохот окружающих, он мог вдруг заявить: «Всё, мне срочно нужно подключиться». Садился на заднюю парту в аудитории. Не обращая ни на кого внимания, закатывал к потолку большие, как утиные яйца, глаза и надолго замирал, водрузив руки на живот…

В день выпуска, на церемонию вручения дипломов, пришла его жена, тоже  пуэрториканка, броско одетая и хорошо сохранившаяся – при таком-то муже и семерых детях! Привела с собой всех семерых. Младшенькие ползали, как котята, по широким плечам Рауля, и он ласково снимал их, взяв «за шкирку».

Его жена, попросив слова, произнесла пылкую речь:

– Вас ждут на улице! Там… – указала рукой в окно аудитории.

Там, на нью-йоркской улице, перед бакалейными лавками топтались молодые афроамериканцы и латиноамериканцы, исподлобья глядя на прохожих и повторяя, как мантру: «Weed-weed... Dope-dope... Coke-coke…»; с потерянным видом бродили какие-то истощавшие типы, а на скамейках лежали пьяные бомжи. И среди этого убожества и запустения проезжала дорогая машина, в которой сидели наркоторговцы в кожаных куртках, обвешанные золотыми цепями...

– Вы нужны там! Вас там ждут! Вы сами знаете, как вы там нужны! – восклицала жена Рауля, указывая в окно. Слезы заблестели у нее на глазах.

Все присутствовавшие в аудитории студенты посерьезнели, улыбки сползли с их лиц. Быть может, впервые за много лет они ощутили себя не изгоями общества, не ворами и проститутками. Даже не студентами. А а миссионерами, которым завтра предстояло выполнять необычайно трудную и часто безблагодарную миссию...

Тихоня Кевин

Загадка Кевин. Понять его не мог никто. Он был воистину Terra Incognita в нашей веселой группе, где после откровений Сильвии о том, что ее когда-то совратили, поток публичных признаний уже не прекращался вплоть до самого выпуска.

Так, к окончанию, вся группа знала, кто из студентов был когда-то совращен, кто и сколько лет сидел в тюрьме, у кого СПИД, в кого стреляли...

Слушая эти признания, я тоже порой испытывал сильное желание встать перед всеми и в чем-то признаться. Мне тоже хотелось, прилюдно распахнув душу, всех ошарашить. А потом, по-мужски хмуро дернув желваками, сесть за парту. Но, увы, ничего, холодящего душу, что могло бы  прозвучать достойно на фоне других выступлений, в своей биографии не находил. По сравнению с историями однокурсников все мои грехи и проблемы казались сущей чепухой.

Со временем у меня появилась возможность глубже изучить природу этих публичных откровений.

Все наркоманы и алкоголики в США, когда-либо лечившиеся от этой болезни, сталкивались с психотерапией – групповой или индивидуальной, где открытое признание является одним из ключевых факторов лечения и едва ли не главным условием успеха. В наркологических клиниках врачи постоянно взывают к пациентам: «Не молчите! Не держите в себе никаких секретов! Не храните никаких тайн!»

Наркоманы очень любят тайны. Любят тень, полумрак. Они ненавидят свет. Не снимают солнцезащитных очков даже вечером зимой. Надвигают на глаза козырьки бейсболок. Накрывают головы капюшонами в солнечную погоду. Носят темную одежду. Предпочитают машины с тонированными стеклами. Свет – их главный враг. Наркоманы – люди ночные, «ноктюрновые», как ночные бабочки. Но на свет не летят, а удаляются от него, как от своего злейшего врага. Им нужно прятать и прятаться, даже если в этом нет необходимости, создавать из ничего тайны и уносить эти тайны в сумрак своей больной души, чтобы взращивать там чудовищ...

Но, к сожалению, прилюдные покаяния тоже не являются гарантией успеха. Дело в том, что к подобным откровениям человек... привыкает. Трудно совладать со стыдом и признаться в чем-то неприглядном в первый раз. Во второй. В третий – уже легче. В четвертый – начинает входить в привычку.

Пользы такие признания уже не приносят. Скорее, вред. Ведь это выглядит так эффектно, так щекочет нервишки – вдруг встать перед всеми и брякнуть: «Меня в отрочестве совратили», или: «В меня три раза стреляли, я был трижды ранен, но чудом выжил». Во как!

К тому же, как мастера сочинять, наркоманы нередко кое-что в этих историях-откровениях приукрашивают, снабжают драматическими подробностями, чтобы звучало похудожественней, как в романе или кино. (Для писателей и киносценаристов, испытывающих дефицит в творческом вдохновении, любая наркологическая клиника может стать неисчерпаемым источником сюжетов в разных жанрах – от мыльной оперы до боевика.)

...Что же касается Кевина, то он как раз держал язык за зубами с первого и до последнего дня. Отвечал только по делу, лаконично и без всякой театральщины.

На вид ему было около тридцати семи. Американец норвежского происхождения. Коротко подстрижен, всегда опрятен. Педантичен. Вежлив.

Учеба давалась Кевину легко, во всяком случае, он с первого раза сдавал все экзамены, и я никогда не замечал, чтобы он пытался списывать. Сам он тоже списывать никому не давал, но на это в Америке, в отличие от России, не сердятся.

Но всеобщее раздражение и едва ли не злость вызывало его упорное нежелание ответить на вопрос: употреблял ли он наркотики? Вопрос этот Кевину задавали с первого и до последнего часа его пребывания в институте. Спрашивали его об этом сначала студенты, потом и некоторые преподаватели. Но Кевин загадочно молчал.

Отвечал ли он у доски, скажем, по фармакологии или какому-нибудь другому предмету, всегда кто-либо изыскивал возможность задать ему вопрос, к теме совершенно не относящийся: «Все-таки скажи: ты – из бывших? Ты торчал?»

Кевин пожимал плечами, на его лице изображалось какое-то странное сожаление. Он словно задумывался над этим вопросом: торчал ли он? Да, вопрос не из легких...

– Не могу ответить. Извините, это мое личное дело, – наконец, произносил он со вздохом, и все в аудитории устремляли на него гневные взгляды.

Экий тихоня! Притворщик! По нему же видно, что он – наш, нарик, торчок. Или – алкаш, бухарик. Зачем же корчит из себя трезвенника? Чего стыдится? Здесь же все свои! Или он хочет быть выше нас? Гордец! Он ведь из такого же теста, как и мы, из такого же грязного, продажного, пропащего мира, откуда и мы! А вдруг... нет?

Кевин работал в одном наркологическом центре. По образованию был учителем, но почему-то пару лет назад, отказавшись от карьеры преподавателя, подался в наркологию. В той лечебнице, где он сейчас работал, начальство потребовало, чтобы Кевин получил диплом нарколога.

Не знаю, кому как, но мне Кевин казался обычным молодым мужчиной, образованным, с хорошими манерами. Не столкнись я с ним в этой школе, мне бы и в голову не пришло выпытывать у него, наркоман ли он.

Еще мне была совершенно непонятна та страсть, та настырность, с которой мои сокурсники пытались вывести Кевина на чистую воду, добивались от него ответа на такой, по сути дела, пустяковый вопрос.

О, мои поверхностные представления! Как мог я не понимать, что существуют два мира: мир наркоманов и мир, как сами наркоманы говорят, – нормальных людей. Кто разделил эти миры? Кто провел жирную черту, вернее, вырыл ров между ними? Сами ли наркоманы, однажды переступившие ту черту? Или мир нормальных людей изверг из себя этих больных, опасных, непонятных типов, которые не хотят жить по законам общечеловеческого общежития?

Наркоманы – это своего рода братство, община, орден, куда принимают всех, в любом возрасте – румяных подростков и дряхлых стариков, мужчин и женщин, с высшим образованием и полных неучей. Там встречаются люди работающие, семейные, еще пока. Люди добрые, мягкие, сентиментальные. А встречаются и настоящие звери.

Внутри этого братства, этого ордена нет взаимной любви. Там часто друг у друга воруют, там друг друга предают, убивают. Но, повторяю, любой, перешагнув черту наркозависимости, хочет он того или нет, вступает в это братство. По какому-то особому нюху распознает своего собрата по несчастью. Ему достаточно одного слова, интонации голоса, едва заметного движения губ или брови собеседника, чтобы определить, – передо мной брат. Торчок, который поймет меня, как никто другой на Земле.

Да-да, незнакомый, впервые встретившийся наркоман, кем бы он ни был, миллионером или нищим, умным или полным тупицей, поймет меня лучше, чем моя мать, жена и дети. Он, а не они, отлично знает, что такое  ломки, отчаяние, презрение к себе.

Он, этот случайный встречный, испытал то же, что и я. Какую бы должность он ни занимал, какую бы ни имел специальность, каким бы паинькой ни казался, он все равно врал. Врал не один раз и не два. Врал долгие годы. Врал всем вокруг: жене, родителям, детям. Боссу и коллегам на работе. Друзьям. Соседям. Себе.

Потому что другого выхода у него не было. Нельзя быть наркоманом и не врать.

Если ты наркоман/алкоголик, то пакет героина или полпинты водки на весах твоего больного сердца перевесят все на свете: и благополучие семьи, и профессиональную карьеру, и собственное здоровье, и собственную жизнь. В этой точке пролегает черта, отделяющая наркомана от остального, «нормального» мира.

Мир «нормальных» наркоману враждебен. Наркоманов не любят. Их боятся. Им не верят. Их выгоняют из дому и увольняют с работы. У них отнимают детей. Их преследует полиция. Их сажают в тюрьмы, судьи стучат молотками, вынося им суровые приговоры.

Весь мир против них.

Поэтому вопрос к Кевину – наркоман ли он? – не такой уж праздный, а самый что ни на есть первостепенный, ключевой, который следует понимать так: «Ты наш или их? Если «их», тогда тебе, мистер Кевин, наше официальное почтение и уважение. Если же ты «наш», тогда ты наш брат».

В то время я еще не догадывался, каких усилий, какого профессионального мастерства и человеческого сострадания потребуются, чтобы войти в этот закрытый орден, в это страшное братство, куда принимают без всяких разговоров и условий  только своих, будь они даже отпетыми негодяями. Но пришлых, из «нормального» мира, будь они ангелоподобными, впускают туда с большой осторожностью.

Интересно, что такое чутье, такое трудно постижимое чувство родства наркоманов/алкоголиков, лежало в основе возникновения в тридцатые годы прошлого века движения «Анонимные Алкоголики» («АА»), а потом и «Анонимные Наркоманы» («АН»). Это движение, начавшееся в США, впоследствии распространилось по всему миру, спасло и продолжает спасать тысячи людей.

Можно в двух словах вспомнить основателя этого движения – Билла Уилсона, хронического алкоголика, не раз попадавшего в белой горячке в психбольницу. От Билла отказались даже врачи, считая его безнадежным. Но однажды в доме священника он встретился с другим – таким же, как и он, «безнадежным» алкоголиком. Весь вечер они делились друг с другом своими алкогольными секретами. И расстались, убежденные, что алкоголики могут не только друг другу наливать, не только друг друга хоронить, но и друг друга спасать. Так зародилось это движение...

Все же порой, хоть и редко, случается, что чутье даже проницательного, многоопытного наркомана/алкоголика дает сбой. Иногда даже он ошибается. Или не может определить, кто перед ним – свой или чужой? Торчок или нет?

Так было и с Кевином. Его никто не мог раскусить. Он не отрезал себя от студенческой группы, но и не сливался с ней. Ни ваш, ни наш. Ни с нами, ни с ними. Ни свой, ни чужой. Понимай как хочешь. А лучше – поменьше интересуйся другими. Больше занимайся собой.

Как я уже говорил, на церемонии вручения дипломов каждый из выпускников должен был произнести спич. Выступления Кевина ждали с особым интересом. Знали, конечно, что он немногословен. Но его меткие комментарии, колкие, порой язвительные шутки, неожиданные взрывы смеха выдавали в нем человека темпераментного, возможно, дерзкого, скрывающего под маской настоящее лицо. Надеялись, что он, наконец, откроется. Снимет маску.

Накануне церемонии ажиотаж вокруг Кевина возрос еще больше. Загадка сфинкса должна быть разгадана! На перекурах велись жаркие дебаты. Большинство все-таки склонялись к мнению, что Кевин – наш, из торчков. Правда, мнения разделились по другому важному вопросу: какой наркотик он употреблял? Одни считали, что он торчал на героине: «Так умело маскироваться может только опытный героинщик». Другие уверяли, что Кевин – из алкашей, что у него и образ мыслей, и даже походка алкоголика. Третьи возражали: «Нет же, Кевин – типичная «таблеточная голова», набитая транквилизаторами».

Кто же прав?

...Получив диплом, Кевин произнес короткую речь. Поблагодарил преподавателей. Пожелал удачи всем однокурсникам. Упомянул о проблемах, которые есть у каждого. И, ко всеобщему разочарованию, умолк.

– Ке-вин, Ке-вин… – кто-то из студентов, кажется, это был Рауль, стал вполголоса скандировать имя Кевина, ритмично ударяя ладонью по парте.

Его поддержали. Через минуту вся аудитория – студенты, даже приглашенные на церемонию охранники и уборщики, требовательно стучали в такт ладонями по партам:

– Ке-вин! Ке-вин!..

Он растерялся, впервые за все время учебы. Стал озираться, словно в поисках  пути к бегству.

– Ке-вин!! Ке-вин!!! – грохотала аудитория.

Кевин часто заморгал и, опустив голову, выдавил:

– Yes...

– Брат! Что же ты молчал все это время?! Зачем же так мучил себя и нас?!

Предметы. Новые загадки

Учебная программа включала десять предметов. Изучение каждого предмета длилось около месяца, затем – экзамен, и новый предмет. Чтобы получить диплом, нужно было успешно сдать, как минимум, семь экзаменов из десяти. В кабинет директора всегда стояла очередь просителей, находившихся на грани вылета. Не помню, чтобы кого-то отчислили по неуспеваемости, всех как-то тянули.

Но теория – всего лишь теория. «Мертва теория, лишь древо жизни вечно зеленеет», – некогда изрек великий Гете, и применительно к наркологии эта фраза верна особенно.

В конце концов, в нашей школе готовили не будущих академиков. Здесь учились вчерашние воры, проститутки и драгдилеры*, страдающие наркозависимостью, и за их учебу платило государство, чтобы они смогли работать и помогать таким же, как они.

И тот, кто проваливал один экзамен за другим, путался, не зная, в каком из квадратиков экзаменационного листа поставить «крестик» в ответ на каверзный вопрос, вскоре стал отличным наркологом, с глубоким пониманием природы этой болезни.

Предметы были самые разные: психиатрия, фармакология, семейные отношения, трудовая этика – все в контексте наркомании и алкоголизма. То есть, наркозависимость рассматривалась под различными углами зрения, в разных аспектах.

Преподаватели в доступной форме объясняли теорию. Практически все в их объяснениях для меня звучало ясно и убедительно. В отличие, кстати, от большинства моих однокашников, которым теория в голову никак не шла: они без конца переспрашивали, и преподавателям приходилось разжевывать для них едва ли не каждое слово.

Я с некоторым сочувствием и высокомерием поглядывал на своих будущих коллег. Вот же тугодумы!

Но мое высокомерие всезнайки тут же улетучивалось, когда кто-нибудь из них, не выдержав условностей казенного книжного языка, переходил на язык нормальный – уличный, на котором говорят наркоманы и алкоголики в крэк-хауз, участках полиции, нарколечебницах.

И тогда они обсуждали не придуманных книжных героев, а себя. Кто-то сетовал на то, что жена ему по-прежнему не верит: «Стоит под дверью туалета и слушает, что я там делаю». Кто-то возмущался, что его подружка тоже ему не верит: когда он приходит к ней, она, прежде чем поцеловаться, всовывает ему в нос палец, в обе ноздри поочередно, проверяя, нет ли там крупинок кокаина. Одна студентка жаловалась на своего бой-френда, который не разрешает ей ходить на группы «Анонимных Наркоманов», ревнует и подозревает, что она, бывшая проститутка, занимается там «старыми делами».

Короче, когда начинался разговор настоящий, взаправдашний, а не теоретический, я с ужасом думал о том, что скоро получу диплом и должен буду лечить тех, о ком не имею ни малейшего представления.

Трезвые студенты. Маргарет. Сколько можно прощать?

В нашей группе лишь трое были не в реабилитации, не из «вчерашних»: священник Виктор, я и Маргарет.

Однокурсники относились к нам по-разному: Виктора  очень уважали, ко мне относились со снисхождением и некоторым любопытством, а вот Маргарет откровенно не любили, даже, не побоюсь этого слова, ненавидели. И она им платила той же монетой.

Островитянка с Карибских островов, Маргарет была миловидна, любила яркую одежду, для макияжа тоже использовала яркие тона. Кожа у нее имела тот неповторимый темно-янтарный отлив, который так часто волнует белых мужчин.

Ей было чуть больше тридцати. О своей личной жизни, в отличие от большинства остальных студентов, Маргарет не распространялась, ограничившись признанием, что она – мать-одиночка.

Общую антипатию к ней вызывало не то, что она – из «трезвых», а, значит, чужая. В причинах этой вражды я долго не мог разобраться. А то, что вражда – глухая, непримиримая – существовала, сомнений не оставалось.

Студенты постоянно отпускали в адрес Маргарет обидные шуточки. В каждом их слове, обращенном к ней, сквозила злая ирония. Ее называли то «наша святая мамочка», то «лучший друг всех американских детей». Этой травлей с особенным усердием занимался Рауль: иногда останавливался напротив Маргарет и, глядя на нее своими яйцеобразными навыкат глазами, громко допытывался, неужели за всю свою жизнь она ни разу не попробовала спиртное или не покурила траву? «О-о, дай мне поцеловать твою руку, святая женщина!» – восклицал он и, подняв руки к небу, вдруг начинал исполнять «танец» своего огромного живота. Аудитория взрывалась хохотом, выражая тем самым солидарность с Раулем.

Маргарет, надо отдать ей должное, была дама с бойцовским характером. В душе наверняка испытывала досаду и злость, но виду не подавала. Хоть была и невысокого роста, смотрела на всех свысока. Отвечала на обидные высказывания не менее язвительно. Но с актерским мастерством, острословием и хамством Рауля соперничать не могла.

Со временем я догадался о причине вражды. Работа! Маргарет работала в агентстве по защите детей. (Это агентство и направило Маргарет в наш институт на повышение квалификации.) Она защищала детей от родителей, подобных тем, кто сейчас с нею вместе сидел за одной партой!

Вскоре я столкнулся поближе с такими агентствами, выступал на судах как нарколог, где решалось, лишать ли пациентов родительских прав. Только тогда я понял, что для большинства студентов Маргарет являлась не симпатичной девушкой с Карибских островов, как воспринимал ее я, а представителем власти. Представителем того самого мира, который их преследовал долгие годы, заставлял лечиться, таскал по судам, отнимал у них детей.

Но причина вражды Маргарет и группы, подозреваю, лежала еще глубже. Что-то личное, какая-то душевная травма мучила, терзала ее. Быть может, ее бывший муж – отец ее ребенка, тоже был наркоманом и причинил немало горя ей и ребенку?

Так уж повелось, что в наркологических лечебницах, в агентствах по защите детей и прочих, им подобных, работают не случайные люди, а те, кто каким-то образом столкнулся и испытал на себе последствия этой беды.

– Знаешь, Марк, терпеть их не могу, – однажды призналась Маргарет, когда после занятий мы оказались вместе в одном вагоне метро.

– Кого не можешь терпеть? – не понял я.

– Всех их – наркоманов и алкоголиков. Как вспомню... – ее большие, с широким разрезом глаза заблестели. Она печально хмыкнула. Однако удержалась от дальнейших откровений. – Ты слишком добрый, Марк. Извини, что говорю тебе это. Но ты совершенно не понимаешь, с кем имеешь дело. Ты им веришь. Я не сомневаюсь, что на работе ты их будешь жалеть. Я тоже когда-то жалела, все прощала, была ему нянькой... А этого делать нельзя.

Вот он, один из самых главных вопросов! «Ты их жалеешь. Ты им прощаешь. А этого делать нельзя». Вот в чем был камень преткновения, вот из-за чего она враждовала со всеми однокурсниками. Для себя Маргарет однажды и навсегда решила: им нельзя верить. Их нельзя жалеть. Нельзя им прощать.

С таких твердых, предельно четких позиций  Маргарет защищала детей от их родителей-наркоманов. И, наверняка, тем самым приносила больше вреда, чем пользы, и родителям, и их несчастным детям.

У меня же, признаюсь, на этот вопрос ответа нет до сих пор. Посадите за стол десять специалистов и задайте им вопрос: «Как долго можно прощать наркоману? Где предел доверия к нему?» И Вы услышите десять совершенно разных ответов. Все – от самого мягкого и гуманного до самого сурового, будут звучать одинаково убедительно.

«“Господи! Сколько раз прощать брату моему, погрешающему против меня? До семи ли раз?” – спросил Христа апостол. Иисус говорит ему: “Не говорю тебе: «до семи», но до седмижды семидесяти раз”». К сожалению, апостол не спросил Иисуса, сколько можно прощать наркоману. До каких пор ему верить? И наркология поныне блуждает в потемках, шарахаясь из одной крайности – предельной жесткости, в другую – мягкосердечия и бесхребетности.

Почему на наркомана не действуют просьбы и уговоры?

Объяснений несколько. Можно посмотреть с точки зрения обычной человеческой психологии: пока мне прощают, пока не иссякло чье-то терпение, пока нет крайней нужды что-либо менять, можно жить по старинке. А когда прижмет, тогда и будем думать.

Как это ни странно, сложившаяся система нарколечения в США тоже поощряет хождение наркомана по порочному кругу. Столько нарколечебниц открыто! Сотни, тысячи по всей стране! Клиники самого разного типа: амбулаторные и стационарные, отделения детоксификации и лечебницы с религиозным уклоном, с интенсивным или умеренным курсом лечения. Клиники, откуда исключают за одно употребление, за один укол или «внюхивание», и такие, где пациентам дают шприцы и брошюры с инструкциями, как колоться, чтобы уменьшить риск возникновения абсцессов и заражения ВИЧ. Welcome! Добро пожаловать!

Наркоманы же, обладающие поразительной способностью приспосабливаться к новым условиям, сохраняя старые пороки, быстро приноравливаются и к этой Системе. Узнают, в каких клиниках помягче подходы и не такие жесткие правила, где администрация руководствуется больше финансовыми, а не лечебными мотивами. Где всегда и с большой легкостью дадут «еще один шанс».

Если же в этом месте с ним уже не хотят нянчиться, запас доверия и терпения исчерпан, то на соседней улице – точно такая же клиника, и там его возьмут с большой охотой. Welcome. Добро пожаловать. Ведь он принесет туда не только свою болезнь, но, кстати, и карточку медстраховки, которая оплачивает лечение. И с ним будут дальше нянчиться.

А потом можно вернуться в ту клинику, откуда ушел месяц назад. Попроситься обратно. Дескать, в прошлый раз у меня не получилось, «я тогда не был(а) готов(а). Но в этот раз – шутки в сторону, решил(а) завязать раз и навсегда».

А вдруг в этот раз и в самом деле – шутки в сторону? Как же такому отказать? Не дать шанс?

Отец Виктор. Богу Богово

В своем рассказе я уже не раз упоминал Виктора – пуэрториканца пятидесяти пяти лет. Студенты называли его «отцом». Виктор и в самом деле имел троих детей: двое из них были взрослыми и жили отдельно, а третий – подросток – с родителями. Но отцом Виктора называли из-за его священнического сана.

Несколько лет в рамках миссионерской деятельности Виктор окормлял католические приходы в Швейцарии и Португалии. Стало быть, знал не только о жизни своих пуэрториканских собратьев в Нью-Йорке, но имел представления и о том, как живут европейцы, и чем они отличаются от жителей США.

Вернувшись из Европы, Виктор должен был стать настоятелем одного прихода в испанском Гарлеме, но интриги в епархии этому помешали. Виктор обращался к епископу, прихожане составили петицию и собрали подписи, но должность пастыря все-таки досталась не ему. Погоревав, он решил, что на то Воля Божья. Нужно было где-то работать, и Виктор подался в наркологию, спасать, как он выражался, одержимых бесовской болезнью. Один из прихожан был директором небольшого реабилитационного центра, взял Виктора к себе на работу. Но с условием, что он получит специальное наркологическое образование.

Так Виктор-священник стал наркологом, пас души словесных овец. Нарко-овец.

С первых же дней Виктор проявил ко мне симпатию. А когда узнал, что по вероисповеданию я христианин, православный, то искренне обрадовался, проникшись ко мне даже любовью.

Невысокого роста, средней комплекции. Походка его была забавна – словно у медвежонка. Его черные, с проседью волосы были зачесаны назад, открывая невысокий, изрезанный морщинами, лоб. Черные аккуратные усики, подобно щеточке, были коротко подстрижены. Когда Виктор улыбался, то его лицо как-то вмиг светлело и добродушно расплывалось. Но он мог быть и строгим, особенно когда вещал и проповедовал.

Я никогда не видел Виктора в церкви во время проповеди, но несколько раз на занятиях, когда речь заходила о вере, он произносил такие пламенные речи, с такой страстью твердил, что наркомания – болезнь, в первую очередь, духовная, «бесовская», что даже никто из преподавателей не смел ему возражать.

А студенты слушали Виктора, раскрыв рты, боясь пропустить хоть слово.

– Наркоман – человек слабый, зато болезнь его чудовищно сильна, и без помощи Бога ее не одолеть. Наркоман обманет кого угодно, даже себя, убедит себя в том, что ему обязательно нужно пойти к наркодилеру. Никто его не сумеет уличить во лжи. Единственный голос, который нельзя заглушить, который всегда будет звучать в его душе, это глас Божий. И этот голос прогремит: «Врешь! Не иди к барыге, займись спасением души! Открой молитвенник и молись!» – поправив очки, Виктор переходил на тон религиозной проповеди.

Он верил в то, что говорил. Веру подделать нельзя, притвориться верующим невозможно. Люди это чувствуют. Лицемера быстро изобличат.

Среди студентов Виктор пользовался безграничным доверием. Я уже говорил о том, что, когда по предложению Рауля, был создан фонд взаимопомощи для «голодных и необутых», то единогласно решили, чтобы собранные деньги хранились у Виктора.

Надо сказать, что при всех достоинствах проповедника, учебная программа, теория Виктору давалась тяжело, экзамены он сдавал со скрипом, едва перекатываясь с семестра на семестр, даже завалил два экзамена.

Мы поддерживали с ним связь и после окончания института. Он сохранил живой интерес ко всему новому, особенно ко всему, что имело отношение к религии. Однажды, по его просьбе, я привел Виктора на службу в русскую православную церковь. Он смиренно отстоял всю литургию, тихонько напевая псалмы по-испански...

Я давал Виктору советы по психиатрии и психологии, что мне хорошо давалось и все больше привлекало в работе. Виктор же стал для меня духовным наставником, опорой, когда я переживал духовные кризисы.

До сих пор я не имел опыта поверять не самому близкому человеку свои сокровенные чувства и мысли. Но я вступал в новый мир, где требовалось бОльшая степень открытости и доверия к людям.

При каждой нашей встрече, будь то в кафе или парке, Виктор расплывался в добродушной улыбке и светлел лицом. А прощаясь, приняв серьезный вид, говорил:

– Теперь давай помолимся о нас, наших родных и близких, и обо всех наших пациентах.

Мы оба читали «Отче наш»: Виктор – по-испански, я – по-русски.

Окончание школы. В мир!

Хотел написать шаблонное: «незаметно время пролетело», но рука останавливается. Время-то пролетело, год долой. Это так. Но незаметно ли?

Забыть ли те тряские вагоны метро, в которых приходилось добираться из одного конца города в другой – в школу, а оттуда – на работу, в супермаркет или в такси, где меня ждали старенький хозяйский «Шевроле», рация и бессонная ночь?

В промежутках между занятиями и работой нужно было выкраивать время на чтение учебников и конспектов, на писание работ по заданным темам, на подготовку к экзаменам.

А думать? Размышлять обо всем новом, с чем ранее никогда не сталкивался? Пытаться найти ответы на тьму вопросов, начиная с простых: как же все-таки курят этот чертов крэк? Как он выглядит? Как порошок? Нет, говорят, в виде каких-то камешков... Заканчивая вопросами более сложными: что же это за люди, наркоманы? На вид как будто такие же, как все – руки, ноги, голова. Но что-то в них странное, какие-то они другие...

Ну и, конечно, не раз и не два спрашивал себя: правильный ли я сделал выбор? Не ошибся ли, доверившись словам родственницы, что, дескать, стать наркологом – проще простого? Не лучше ли было выбрать что-нибудь спокойное, «интеллигентное»? Скажем, работу учителя или библиотекаря?

Ничего, думал я,  вот окончу школу, не бросать же на полдороге, получу диплом, месяц-другой поработаю в какой-нибудь клинике. А там решу.

Когда сомнения начинали одолевать и сотни разных – то ласковых, то грозных – голосов твердили: «Уходи... бросай», я вспоминал данную себе клятву: довести хоть одно начатое дело до конца.

К тому же я тогда считал, что нескольких месяцев работы в наркологической лечебнице мне будет вполне достаточно, чтобы во всем разобраться.

Бог ты мой! Я надеялся за пару месяцев разобраться в том, на что и десяти лет оказалось недостаточно!

Какими же мы порой кажемся себе мудрыми, когда строим очередной план на будущее. Как уверены в том, что учли все нюансы, все взвесили, согласовали со своими возможностями. Просто смешно…

Чего таить, этот диплом дался мне нелегко. В течение года я не прочел ни одного романа. Только учебники. Прощайте, герои Чехова и Достоевского. Прощайте, братья Карамазовы и дядя Ваня. Прощайте! Здравствуй, героин, кокаин, марихуана и метадон! Здравствуйте, рихэбы и детоксы! Приветствую вас, офицеры прокуратуры! Героин колют, кокаин нюхают. За год я это выучил назубок. И получил «отлично» на экзамене. Спасибо, Марк, мой американский брат! Спасибо. Thank you.

Художественная литература, прежняя работа в издательстве, привольная жизнь в России – все это мне теперь казалось далеким, нереальным, словно и не существовавшим никогда...

Но каких бы усилий ни стоило мне получить заветный диплом, все же не могу  их сравнить с тем – не побоюсь этого слова – титаническим трудом, затраченным для этой же цели моими однокурсниками.

В конце концов, что мне? Ну, не досыпал. Ну, порой сгорал от стыда из-за своего слабого английского. Ну, терзался сомнениями.

А каково им, вчерашним? Тем, кто десять, пятнадцать, двадцать лет кряду убивали свои мозги, тело и душу алкоголем и наркотиками? Тем, кого по ночам наверняка еще прошибал холодный пот ломок (физические ломки длятся до полугода). Некоторые мои однокурсники жили не у себя дома, не в окружении любящих родных, а в приютах и домах трезвости, где частые драки, воровство. После занятий я ехал на работу или домой, а они – в клиники, где должны были показываться на глаза врачам, продолжать лечение.

Многие из них были больны серьезными хроническими болезнями. Разводились с супругами, ходили по судам, пытаясь сохранить или вернуть родительские права.

Почти треть из них не смогли дотянуть до финиша, мистически исчезнув, попросту говоря, – сорвались, «зависли», «заторчали», «ушли под стакан», – выбирайте любое выражение. У тех, кто все-таки дотянул, не было никакого другого образования, кроме школьного или GED (эквивалент школьного аттестата зрелости). Причем добрая половина из них эти свои GED получали не в обычных школах, а в тюрьмах.

И вот такие, вчерашние уголовные, падшие, вдруг нашли в себе силы – подняться. Целый год посещали занятия, выполняли домашние задания, сдавали экзамены. Немыслимо! Многие из них сами не могли поверить, что совершили такое. Да, все они еще были «сырыми», не только профессионально, но и психологически. У большинства сохранялись повадки вчерашних торчков: они часто ссорились, по любому поводу заходились в истерике, гневе. Были и такие, кто ходил в деканат стучать на однокурсников и преподавателей, флиртовал (один случай с Сильвией чего стоит – медовый месяц для обоих закончился срывом и отчислением со школы).

И вот завтра им предстояло появиться в клиниках и госпиталях Нью-Йорка, чтобы не лечиться, а лечить.  Лечить активных наркоманов[3] и алкоголиков, тех, с кем еще вчера они вместе кололись и пили водку. Они должны были учить наркоманов, как правильно жить, как себя вести в обществе и, самое главное, как не употреблять наркотики. Они?!

***

Это был незабываемый солнечный день. Аудитория была украшена цветами и воздушными шарами. Студенты-выпускники – в костюмах и нарядных платьях, все чистенькие, благоухающие духами и дезодорантами.

Знакомили друг друга со своими родственниками. Жен и мужей, увы, пришло не много. В основном – сестры и братья, друзья. Дети Рауля носились из угла в угол, заползали под парты. Горделивый Роберт познакомил меня со своим сыном и его русской герл-френд, которая, надо сказать, на этом празднике чувствовала себя не в своей тарелке. Но улыбалась. Мой «американский брат Марк» представил меня своей сестре, а священник Виктор своему боссу.

Разумеется, пришли и преподаватели, директор и вся администрация. Вручали дипломы. Каждый выпускник произносил речь – прощальную, благодарственную. Многие, не договорив до конца, начинали плакать. Никто не скрывал своих чувств. Как я потом понял, – не умели скрывать. Да-да, не удивляйтесь: при всей изворотливости, наркоман не умеет скрывать свои чувства. Особенно светлые чувства, которые ему так плохо знакомы...

Мне диплом вручала миссис Тери – замдиректора, та самая, которая год назад, принимая меня в институт, спросила: «Марк, зачем вам это нужно?» В институте она следила за посещаемостью и дисциплиной, но, в основном, имела дело с бумагами. Студенты не шибко любили Тери за сухость и формализм, предпочитая обращаться напрямую к директору, который был человеком более либеральным.

В прощальной речи я тоже поблагодарил преподавателей и студентов. Смотрел на сидевшую напротив миссис Тери, всегда бесстрастную, рассудительную, испытывая к ней какое-то смешанное чувство презрения и жалости. Как может она работать с людьми, которых презирает? Еще и замдиректора! – думал я, глядя, как она сдержанно хлопает в ладоши и принимает от студентов цветы. Мне показалось, что в ее облике сквозит что-то от холоднокровной ящерицы.

Одной из последних микрофон взяла студентка по имени Барбара. Низкорослая, коротконогая, склонная к полноте пуэрториканка. Во время занятий Барбара ничем не выделялась, была немногословна, держалась в тени. Она не была наркоманкой, но сидела в тюрьме, поэтому в группе ее считали «своей». О себе Барбара особо не распространялась, публичных откровений не делала, драматических историй из своей жизни не рассказывала. Разве что часто упоминала маму, которую очень любила. Интерес к Барбаре у группы был невелик.

Когда она взяла микрофон, на многих лицах изобразилась досада. Мол, сейчас придется выслушивать эту скучнейшую Барбару, которая наверняка не будет ни рыдать, ни петь, ни выбегать в слезах из аудитории. Уж лучше бы отказалась от речи.

Барбара некоторое время молчала, глядя в окно. Затем стала тихо говорить, сделав несколько шагов по аудитории:

– Вот моя история. Мой муж был драгдилером, продавал крупные партии наркотиков, и я ему помогала. Мужа застрелили, и я решила вести его бизнес, – говорила Барбара, не переставая медленно ходить от стены к стене и глядя перед собой так, словно не видела ни цветов, ни блестящих шаров. – Меня накрыло ФБР, конфисковав крупные партии кокаина и метадона. Прокурор запросил максимум – двадцать пять лет, по «Закону Рокфеллера»[4], но судья сжалился, и мне дали пятнадцать, без права досрочного освобождения, – она все ходила, и тихо лилась ее речь в этом притихшем, каком-то перепуганном зале. – Но такой мягкий приговор судьи обозлил меня еще больше. Я наладила наркобизнес в тюрьме. Я видела, как людей убивают из-за наркотиков и как они умирают от овердоз, но меня это не трогало. Сама я не употребляла, лишь несколько раз укололась, из любопытства, и изредка курила траву. Однажды меня протестировали на ВИЧ и обнаружили вирус. Я вышла в тюремный дворик, долго там сидела. Я поняла, что это Божья кара за все зло, которое я причинила людям. Я решила покончить с собой. Но потом мне сделали повторный тест, и оказалось, что произошла ошибка: перепутали мой тюремный номер с номером другой женщины. С тех пор я каждый день прошу у Бога прощения...

Барбара все ходила, от стены к стене, как, наверное, ходила все пятнадцать лет, проведенных  в тюремной камере.

– На прошлой неделе меня взяли работать в прокуратуру. Пока что волонтером. Я буду там запечатывать и отправлять конверты и складывать некоторые бумаги в папки. Во время интервью кто-то вызвал офицера, и он ненадолго вышел. Оставил меня одну в своем кабинете. На вешалке висел его плащ. Но он мне поверил. Работник прокуратуры поверил. Мне?! Когда я пришла домой и рассказала об этом маме, она меня крепко обняла и сказала, что Бог возвращает мне Свою любовь...

Когда Барбара закончила, в аудитории долго царила гробовая тишина. Впервые – так долго – за весь учебный год. Лица у всех были задумчиво-хмурыми. В истории Барбары каждый, так или иначе, узнавал свою жизнь. Никто не плакал.

Кроме одной только «бессердечной» замдиректора Тери.

[*]

Все жаргонизмы и медицинские термины отделены значком – *. Их значение объясняется в конце книги – авт.

[вернуться к тексту]

[1]

Чтобы не усложнять прочтение этой книги русскоязычному читателю, но сохранить колорит, автор заменил сленг американских наркоманов сленгом русских наркоманов, живущих в США.

[вернуться к тексту]

[2]

Dope, coke, weed, booze – так на жаргоне называют героин, кокаин, марихуану и алкоголь.

[вернуться к тексту]

[3]

Активным называют того наркомана, который в настоящее время употребляет наркотики. Тот, кто не употребляет более трех месяцев, считается в реабилитации.

[вернуться к тексту]

[4]

«Закон Рокфеллера» – свод уголовных статей, принятых в штате Нью-Йорк в 1973 году. Согласно этому закону, за хранение и продажу определенных доз наркотиков предусмотрено наказание от 15 до 25 лет лишения свободы. «Закон Рокфеллера» в Нью-Йорке считается одним из самых жестоких по отношению к наркоторговцам по сравнению с другими штатами. Не раз предпринимались попытки его отменить, однако до сих пор удалось лишь смягчить наказание по некоторым статьям.

[вернуться к тексту]

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Первая работа

Амбулаторная наркологическая клиника, в которой мне предстояло работать, находилась в неплохом районе Бруклина. Конечно, не в престижном Бруклин Хайтс. Однако и не на опасной окраине.

Директор – итальянка лет сорока, по имени Франческа. Невысокая, гармонично сложенная, Франческа имела дар сразу к себе расположить, во время разговора создать доброжелательную атмосферу. А могла быть и жесткой, а то и просто хамкой. Улыбка ее была очаровательна.

Спасибо моей дальней родственнице, «дорогой тетушке», – помогла устроиться в это место. Правда, моя зарплата была точно такая же, что и на прежней должности – подсобника в супермаркете, а если точнее – на 25 центов в час ниже. И на 50 центов в час ниже зарплаты водителя такси!

Ничего, утешал я себя. Как говорят в Америке: главное – поставить ногу в щель приотворенной двери, а там... Карьера, должность, перспектива. Само собой, деньги.

Нужно добавить, что, к моему разочарованию, за несколько месяцев до окончания института я выяснил, что полученный с такой кровью и потом диплом нарколога – по сути дела, еще только бумажка, хоть и с золотистой печатью. Этот «полу-диплом» лишь давал право на... получение полноценного диплома. А для этого требовалось отработать три года в наркологической лечебнице и потом сдать сложнейший профессиональный экзамен из трехсот вопросов. И только тогда... Очень характерная для Америки ситуация: прикладываешь титанические усилия, чтобы взобраться на одну ступеньку, а потом оказывается, что эта ступенька сама по себе – ничто, и нужна только для того, чтобы подняться на следующую.

Итак, ПЕРВАЯ РАБОТА.

Клиника, ставшая для меня новой землей, имела дело со специфическим контингентом. Ее пациентами были не обычные торчки – junky. И не студенты колледжей. И не добровольно пришедшие. Пациентами были, в основном, наркоманы, отправленные на принудительное лечение судом. Досрочно освобожденные из тюрем или получившие условный срок взамен на согласие лечиться.

С восьми утра и до восьми вечера, вплоть до закрытия наружных дверей, шел безостановочный поток.

Вдобавок, боссы недавно открыли два дома трезвости: купили два небольших здания, расположенных в неблагополучном Бушвике. Кое-как привели те дома в порядок, чтобы в каждом из них можно было разместить по сто человек. Жить там должны были те, кому после освобождения из тюрьмы некуда было податься, кого уже не ждали родные, от кого отказались жены и дети.

Утром, ровно в восемь ноль-ноль, к зданию подкатывали вэны, груженные пациентами, –  их привозили из домов трезвости и, пропустив через несколько групповых психотерапевтических сессий, отвозили обратно. А к клинике подъезжали вэны с новыми пациентами. Конвейер был налажен от и  до, с максимальной экономией: не было ни одного свободного места ни в машинах, ни в залах, где проходили сессии.

В регистратуре девочки-секретарши ставили «галочки» в учетных карточках пациентов. Под каждой «галочкой» наркологи ставили свои подписи. Бухгалтеры отправляли счета за предоставленные лечебные услуги в государственную компанию медстрахования.

Небольшая клиника гудела как улей: У-у... У-у...

С утра в ожидании приема в коридорах сидели только что освободившиеся из тюрьмы, с рюкзаками и старыми сумками на колесиках. Некоторые из них уже были под кайфом, умудрившись по дороге повидаться с наркодилером.

У-у... У-у...

Вспоминал ли я свои юношеские грезы, тревожившие мое воображение год назад? Когда-то, поступая в школу наркологов, я предполагал, что в недалеком будущем меня ждут встречи с художественными натурами, со звездами, страдающими от наркозависимости: Владимир Высоцкий, Джим Моррисон, Боб Марлей!..

Вот уж поистине все относительно в этом мире! С какой грустью я теперь вспоминал своих милых однокурсников! Почему я когда-то столь опрометчиво причислил их к уличной шпане, к хулиганам и уголовникам! Ай-яй-яй! Какими милыми, благовоспитанными они мне теперь казались! Пузатый артист Рауль, загадочный тихоня Кевин, сентиментальный Роберт! Мой «американский брат» Марк! Где вы? Как же я, невежда, не смог оценить ваших достоинств? Да вы же, оказывается, были первыми из последних. Самыми способными и упорными, сумевшими подняться на первую ступеньку из такой грязи!

Все нынешние пациенты сливались для меня в одно размытое лицо. Независимо от их расы и национальности. Среди них были афроамериканцы, белые, латиноамериканцы. Но все они чем-то были похожи друг на друга. Убогой ли одеждой? Огрубевшими лицами? Повадками? Прокуренными, испитыми голосами?

Больше всего меня поразили не их манеры и не внешний вид. Поразило содержание их речей. Нет, никто из них не призывал к насилию. Они никому не угрожали. Отнюдь нет. Скорее, их речи напоминали речи... философов, мыслителей.

Ну, разве что, в пылу выступлений, они порой крепко ругались, как бы настойчиво я ни призывал их к нормативной лексике. Зато как здраво они рассуждали о жизни! Говорили о том, что нужно управлять своими эмоциями и всегда слушать голос разума. Жить в мире и гармонии с собой и людьми. Не замечать соринку в глазу другого, а стараться вытащить бревно из глаза собственного. Не загадывать о далеком будущем, но и не предаваться излишней скорби о днях прошедших. Соблюдать правила личной гигиены. А главное, вот что самое главное, о чем все они говорили хором и порознь: не употреблять наркотики и не пить алкоголь! Ведь это же такое зло! Этот проклятый героин, кокс, трава, водка. «Если бы не эта отрава, я бы не развелся с женой, не потерял работу, не сел в тюрьму. Имел бы семью, работу, квартиру. Был бы человеком. А теперь кто я? Пустое место. Е…й торчок, junky! Живу в приюте. Должен раз в неделю отмечаться в прокуратуре. Сдавать и там, и здесь мочу на анализы. Покупать еду по продуктовой карточке для нищих. И все из-за чего? Из-за кокса и водки. Но теперь-то я твердо стал на путь исцеления. Буду во всем соблюдать меру, слушать голос разума, жить в гармонии...»

Приблизительно так, в таком духе, звучали их речи.

Но почему же эти мыслители полжизни просидели в тюрьмах? Почему они, так рьяно осуждая наркотики, употребляли их десятки лет? Как согласовать их речи, исполненные гуманистического пафоса, с их уголовными преступлениями? С их обозленными лицами?

Я припоминал обороты и фразы моих недавних однокурсников. Они говорили то же самое. Причем слово в слово! Мой американский брат Марк – не он ли столько раз советовал мне «во всем соблюдать меру; не загадывать о далеком будущем, а жить настоящим; всегда слушать голос разума» и т. д.?

Не из одного ли источника мудрости почерпнуты эти советы? Быть может, существует свод универсальных правил, своего рода «Катехизис наркомана, желающего излечиться»?

Эта смутная догадка впоследствии оказалась верной. Действительно, эти правила поведения и жизненные установки повторяют на сессиях по многу раз изо дня в день во всех нарколечебницах. Наркоманы/алкоголики должны эти принципы выучить, усвоить и начать применять в своей повседневной жизни.

Но тогда я этого еще не знал. Как не мог я ответить и на другой вопрос: куда и почему исчезают эти люди? Ведь они же находятся под прокурорским надзором. Тем, кто самовольно бросит лечение,  грозит тюрьма. Что же они – опять скитаются по городу, нюхают, колются, пьют? Но ведь еще вчера, вот здесь, на этом самом месте, они так здорово толковали о вреде наркотиков. Неужели врали? Притворялись?

Вопросы, вопросы...

Таинственная улыбка Лизы

Мы делили с ней офис.

Ее родители давным-давно приехали в Штаты из Сицилии, а Лиза родилась в Америке. Смуглолицая, с черными, как вороново крыло, волосами, широким разрезом темно-карих глаз и чувственными губами, которые она красила яркой помадой. Впрочем, ее макияж, хоть и яркий, был выдержан в одном тоне. В манере одеваться Лиза пыталась подражать светским дамам, но до этого уровня не дотягивала, в ее «светскости» сквозила некоторая вульгарность.

Голос у Лизы был зычный, смеялась тоже очень громко. Сложена была несколько непропорционально, природа, создавая ее, допустила небольшие перекосы: ее бедра были узковаты для таких широких плеч. Но Лиз все-таки обладала вкусом, не зря же была итальянкой: подбирала одежду такого фасона, чтобы скрыть все свои внешние диспропорции. Несмотря на свои пятьдесят семь, могла порой нарядиться очень даже «секси» – явиться в декольтированном платье, приоткрывавшем ее пышную грудь.

Она обладала горячим темпераментом – сидеть долго на одном месте, да еще и молча, ей было крайне трудно. Ее постоянно куда-то несло, ее обуревала жажда деятельности. Жажда разговора. Жажда откровений.

Еще не закончилась моя первая трудовая неделя в этой клинике, как я уже знал про Лизу очень многое, из ее же уст. А если чего не знал, то лишь потому, что у нас все-таки было не так много свободного времени. К тому же разговоры на личные темы между сотрудниками очень не нравились директрисе. Франческа имела странную привычку ходить по коридорам и заглядывать в окошки в дверях – как идет лечение пациентов? Директрису выводило из равновесия, когда нарколог сидел в кабинете один, без пациента! Как же тогда предъявлять счета к оплате страховым компаниям?!

Вот что я узнал о Лизе. Ее родители, приехав в Нью-Йорк, открыли небольшую пиццерию, работали там от зари до зари, чтобы прокормить детей и дать им пристойное образование. Брату и сестре Лизы собранные родителями деньги действительно понадобились на учебу в колледжах и институтах. Что же касается Лизы, то она начала употреблять наркотики с пятнадцати лет и с превеликим трудом окончила школу. Родителям не раз приходилось выкупать ее под залог из тюрем и тратиться на адвокатов. Не помню, называла ли она мне точную цифру, сколько раз была арестована и сколько сидела. Во всяком случае, не раз и не два. Последний раз ее арестовали полтора года назад, прямо в клинике, где Лиза тогда работала. Вывели в наручниках из офиса и повезли прямиком в полицейский участок. Но тот арест был связан с ее прошлым: в прокуратуре «висело» ее какое-то незакрытое дело, и они там спохватились спустя много лет.

Аресты и посадки Лизы были, в основном, за владение наркотиками[5].

Но были у нее судимости и за квартирные кражи, в которых она участвовала вместе со своим бывшим мужем, судя по всему, большим авантюристом. Он втягивал женушку во всевозможные криминальные приключения. Каким-то непонятным образом в промежутках между арестами и госпиталями они с мужем умудрились заиметь двух дочерей. Ко времени моего знакомства с Лизой ее дочери уже выросли и жили со своими семьями.

Муж Лизы погиб от овердоз, а она долго боролась со своей наркоманией: лечилась, срывалась, попадала в полицию, снова лечилась – то принудительно, то добровольно. Кругом-бегом, эта борьба заняла у нее почти двадцать пять лет – четверть века! Наркологом Лиза работала около пятнадцати лет, в различных лечебницах. В эту, где мы с ней встретились, устроилась незадолго до меня, поэтому тоже была здесь новичком.

Мы с ней сразу почувствовали взаимную симпатию. По словам Лизы, ей нравилось во мне «простота сердца». Мол, хоть и интеллигентный, не на улице вырос, и умные книги читал, но не задается.

Она живописно, с юмором и самоиронией рассказывала мне о своем прошлом, не упуская важных, по ее мнению, подробностей.

Вот, скажем, такая история: они с мужем обворовывали одну квартиру в четырехэтажном доме. Он влез туда через окно, а Лиза стояла на крыше – принимать украденные вещи. Дело было зимой, было жутко холодно, началась пурга. Лиза прождала мужа Бог весть сколько времени, окоченела. Чтобы согреться, прыгала по крыше, хлопая себя по плечам. Не могла понять, почему так долго муж не появляется, и с какой стати к дому подъехало несколько полицейских машин с включенными мигалками?..

Оказывается, муженек, роясь в чужих ящиках, обнаружил там... шприцы и морфий! И, конечно же, решил тут же, на месте, попробовать. И так затащился, что не заметил, как нагрянули хозяева и вызвали полицию.

Описывая этот случай, Лиза возмущалась поведением мужа, дескать, некрасиво он тогда поступил, думая лишь о собственном кайфе, а не об оставленной на крыше жене. Но больше она обвиняла не мужа, а себя, посмеиваясь над своей доверчивостью.

Да-да, несмотря ни на что, она искренне считала себя наивной и доверчивой женщиной. Верила в то, что именно из-за этого «дефекта ее характера» у нее в жизни столько проблем.

В этом Лиза как раз была типичной представительницей своего племени: практически все наркоманы искренне полагают, что они наивны, что их очень легко обмануть. Дескать, они настрадались из-за своей доверчивости. Но, натерпевшись от людей, поняли: никому доверять нельзя.

Все люди злы и хитры, пользуются доверчивостью наркоманов. Звучит  как анекдот!

Сначала я думал, что они шутят. Как может тот, кто столько раз в своей жизни врал, обворовывал родных, нарушал клятвы, был арестован, сидел в тюрьме, – как такой человек может быть наивным?!

Но со временем, постоянно слыша то же самое от разных пациентов, я стал задумываться: может, они правы? Ведь не могут же они все дружно, не сговариваясь, врать – о своей наивности и доверчивости.

Наивность, доверчивость – не самое верное определение свойства, которое наркоманы имеют в виду. Их проблема – в неумении разобраться в природе сложных человеческих отношений. Да, наркоманы хорошие психологи – а употребление наркотиков еще больше развивает у них интуицию и наблюдательность. Беда в том, что свою интуицию и наблюдательность они используют только в одном направлении.

Но когда речь идет о вопросах, касающихся не добычи денег на наркотики, а об отношениях на работе, в семье, в обществе, наркоманы ведут себя как подростки: либо безгранично доверяют тем, кому доверять нельзя вообще, либо, наоборот, враждуют с теми, от кого зависит их же благополучие. У них есть только два цвета – черный и белый. Нет оттенков и полутонов, которые обычно присутствуют в палитре сложных отношений между людьми. Они как бы шарахаются из угла в угол, сердятся, злятся на себя и на всех. Вконец запутавшись, разорвав со всеми отношения, неспособные спокойно и здраво разобраться в оценках, «уходят в глухую оборону». Убеждают себя в том, что они жертвы, а вокруг одни враги. И начинают с этим миром (с Вами, читатель) вести войну.

Тут уж все становится на свои места: да, я наркоша. Но сами-то вы кто? Такие же притворщики, как и я. Даже хуже меня. Вы создали мир с красивыми словами, но волчьими законами. Теперь я тоже буду жить по волчьим, законам. Хватит быть овцой на заклание. Буду волком.

Приблизительно такую жизненную философию непримиримой вражды со всеми создает себе наркоман. Философия эта в корне неверная. Зато теперь все просто и понятно – who is who.

Вернемся, однако, к Лизе.

Она рассказывала мне, что когда-то родители запирали ее дома, чтобы она не могла выйти на улицу, где ждали друзья-подружки. Но страсть к наркотикам придавала ей сил и толкала на любые геройства: Лиза разбивала стекла, чтобы выпрыгнуть из окна, торговала наркотой, танцевала в стиптиз-клубах. Трижды ее ловили на улице кредиторы и конкуренты, приставляя ко лбу пистолет...

Слушая Лизу, я представлял себе улицы Нью-Йорка времен ее юности, районы, где когда-то обитали итальянцы, приехавшие из полуголодной послевоенной Сицилии. Родители вкалывали до седьмого пота в пиццериях и пекарнях, а их дети… – одни шли в колледжи (как наша директриса Франческа), другие становились уличной шпаной, хулиганьем, пополняли ряды знаменитой итальянской мафии в Нью-Йорке. И в Лизе, несмотря на ее уже немолодой возраст и приличный трудовой стаж, еще заметно проглядывала «непутевая девчонка», выросшая и изуродовавшая свою жизнь на тех нью-йоркских улицах.

Когда мы с ней подняли планку взаимного доверия еще выше, она мне показала тонкие шрамы на своих руках – «дорожки» от абсцессов. И на ее смуглых, еще крепких ногах, от лодыжек и до колен, тоже белели эти «боевые дороги».

В отношениях с коллегами Лиза была крайне неровная: видела в них то верных друзей, ходила с ними на ланч, откровенничала, то вдруг резко меняла о них мнение, записывая в список недругов.

Была она, конечно, не из робкого десятка. Помню, как-то вечером, глубокой осенью мы вместе возвращались с работы, шли к сабвею. Была мерзкая погода – слякоть, дул промозглый ветер. Мы разговаривали о работе, ругали нашу директрису, с которой Лиза начала конфликтовать.

– Это же не лечебница, а е...й бизнес! – возмущалась она. – Никто не думает о пациентах. Марк, я знаю, что ты никогда не торчал. Но попробуй поставить себя на их место: они только вчера освободились из тюрьмы. У них нет ни специальности, ни образования, ни денег. Ни черта у них нет! Не забывай, что они – хронические наркоманы и алкоголики, двадцать четыре часа в сутки их мучает желание употреблять. Они всех ненавидят и никому не верят. И все-таки – надеются. А теперь скажи, как к ним относятся в нашей клинике? Как к скотам!

Потом Лиз направила критику на нашу директрису, считая Франческу виновницей такого ужасного положения вещей. Больше всего ей не нравилась любовь Франчески к модным тряпкам. Ее возмущение имело под собой основания: директриса частенько в рабочее время уезжала куда-то на своем новом сверкающем джипе и через пару часиков возвращалась с огромными пакетами фирменных бутиков. На работу Франческа являлась вся расфуфыренная, и ее дорогие шмотки уж слишком выделялись на фоне лохмотьев наших пациентов.

Мы свернули на боковую улицу, чтобы срезать путь. Делать этого не следовало. На Лизе в тот вечер было красное шерстяное пальто, под мышкой держала сумочку, словом, имела вид дамы, идущей на раут.

Дальше все произошло, как... Нет, в кино или романах такие эпизоды давно не впечатляют – слишком мелко. Кому сегодня интересно читать о попытке банального уличного ограбления, когда какой-то хулиган вознамерился отнять у женщины сумочку, в которой лежали двадцать долларов, карточка на проезд в метро и косметичка?

Но в данном случае интерес вызывает не хулиган, а Лиза. Скажу честно, я бы в такой ситуации свою сумку отдал без сопротивления. Бог с ней, с сумкой. Кто знает, что на уме и что в кармане у того отчаянного парня – нож или пистолет?

...Лиза успела вцепиться в свою сумочку, уже очутившуюся в руках грабителя. Словно дикая кошка, кинулась к нему и с ходу заехала парню коленом между ног. Он, надо сказать, опешил, не ожидая от почтенной дамы таких бойцовских качеств. Вернув себе сумочку, Лиза тут же пустила в ход высвободившуюся руку и, что еще страшнее, – свой язык. Она дала настоящий бой, обрушив на грабителя такую отборную ругань, какую я не слышал ни от одного пациента, доставленного из тюрьмы. Мало того, еще и погналась за ним!

Отбежав, парень остановился и ответил ей – издали – тоже бранью.

– Иди лечись в клинику, f...ing junkу (е...й торчок)! – крикнула ему Лиза напоследок, даже в такой ситуации помня о своем профессиональном долге.

***

«Американского брата» Марка я считал своим первым учителем, но сам ученик тогда находился в первом классе, если не в детском саду. Лиза же стала моей второй учительницей этой сложнейшей науки – наркологии. Пыталась донести до меня то, о чем не пишут в специальных книгах. Многое из того, что мне прежде казалось неважным, на самом деле заслуживало особого внимания. О существовании некоторых вещей я вообще не подозревал.

Так, посмотрев известный фильм «Славные парни» («Goodfellas») – об итальянской мафии в Америке, с Робертом Де Ниро в главной роли, я спросил:

– Почему от одного из героев фильма, когда он начинает торговать наркотиками, отворачивается вся мафиозная семья? Неужели лучше заниматься рэкетом?

Лиза растолковала: проблема не в том, что герой стал торговать наркотиками, а в том, что он торговал героином, и, что самое ужасное, сам начал подтарчивать*.

У итальянской мафии, оказывается, крайне негативное отношение к героину. Считается, что тот, кто прикасается к героину, становится абсолютно ненадежным, легко нарушает традиции. С таким нельзя иметь ни деловых, ни личных отношений.

– Но почему же героин? – не унимался я. – Какая разница? Неужели тот, кто нюхает кокаин или пьет водку, более надежен?

– О чем ты говоришь, Марк? Конечно, большая разница! – недоумевала Лиз. – Ведь не зря же существует такое понятие: наркотик твоего выбора. Каждый человек не случайно же выбирает себе определенный наркотик. Это выбор на всю жизнь, это – любовь, любовь до гроба...

И, прикрыв с внутренней стороны окошко в двери картонкой с надписью «Идет сессия. Не беспокоить!», Лиза посвящала меня в тонкости столь сложного понятия, как НАРКОТИК ТВОЕГО ВЫБОРА.

О, в этой области она была настоящим профессором. Еще бы! – четверть века употребления! К тому же была весьма многогранной: нюхала кокс, курила траву, глотала «колеса». Но ее любовью, звездой ее пленительного счастья все-таки был героин.

– Понимаешь, Марк, каждый наркотик по-своему изменяет твою душу и мозги. Скажи мне, какой наркотик ты употребляешь, и я скажу, кто ты, что ты за человек, – начинала Лиза свою лекцию. – Вот, скажем, кокаин. От кокса ты как бы взлетаешь, ощущаешь себя на вершине высочайшей горы. И оттуда, с самого пика, смотришь вниз. Ты властелин мира! Нет никого выше тебя, сильнее тебя, умнее тебя! Каково, а? Представь: минуту назад ты – ветошь, жалкий червяк, презираемый всеми. Вокруг тебя темно, сыро. И вдруг бьет поток света, все вспыхивает, и ты из крысы в грязном подвале превращаешься во всемогущего короля, становишься самим Богом! – красивые темно-карие глаза Лизы сверкали, в ее облике сквозила какая-то сумасшедшинка...

– Да-а... – отзывался я, желая вернуть Лизу с той вершины на землю. – А героин? Что с ним? Разве героинщик не ощущает себя властелином мира?

– О, нет. Героин  – это очень тонкая материя. Героин – это тайна. Это – мистика, мир полутеней и загадочных шорохов… – Лиза томно опускала веки, расслаблялась в своем кресле, словно медленно погружаясь в незримое джакузи блаженства. – Героинщик – как удав, спокойный, холодный. Он не спешит, его не подбрасывает до облаков. Героинщик медленно всем своим существом проникает в кайф, во все уголки и закоулки кайфа, смакует, улавливает каждый нюанс кайфа…

Лиза, в черном брючном костюме, начинала делать медленные, плавные телодвижения, шевелила руками, вся извиваясь. Она напоминала змею, у которой нет души. Вернее, душой этой змеи был героин.

– Героинщик хитрее, коварнее, чем кокаинщик. Он себе на уме, все его чувства заморожены, спрятаны в самых глубоких тайниках. Он все тщательно просчитывает, он психолог высочайшего класса. Но он знает награду: героин опускает в такое блаженство теплоты, окутывающей все твое тело и душу, что за эту теплоту ты отдашь все на свете, лишь бы там оставаться и не возвращаться в этот холодный мир... Понять героинщика, Марк, очень непросто, на это требуется много времени.

– А алкоголик? Разве алкоголь действует иначе? Ведь алкоголь тоже «опускает», тоже согревает, даже обжигает горло и желудок, – возражал я, не сводя глаз с Лизы, которая продолжала «колыхаться в теплых волнах».

Наконец, она стряхивала весь дурман, ненадолго утянувший ее в далекое прошлое. Услышав про алкоголь, – после героина – смотрела на меня с сожалением, мол, бедняга Марк, ничего не понимает в жизни.

– Разве можно сравнивать алкоголь с героином? Марк, ты в своем уме?! За что тебе дали диплом? Алкоголь – это обычное пойло, разрушающее мозги и тело. Я, конечно, тоже бухала, чтобы выйти из героиновых ломок или чтобы хоть чем-то себя одурманить. Но что такое алкоголик? Взял десять долларов, пошел в магазин, купил пинту водки и дома выпил. Поплакался о своей несчастной жизни и повалился спать. Он жалок. Не обижайся, Марк, я знаю, что вы, русские, к алкоголю испытываете особую любовь, мама-Раша – буль-буль! – растопыренными пальцами она изображала бутылку и подносила ее к раскрытому рту. Затем забавно кривила лицо.

И мы оба хохотали.

***

Помимо пациентов, направленных на принудительное лечение, клинику посещали и «добровольцы», то есть, пришедшие по собственному желанию. Таких, правда, было немного.

Из их числа сформировалась группка старичков, трое мужчин лет шестидесяти: один – из потомков итальянцев, другой – пуэрториканец, третий – еврей. Удивляюсь, как им удалось дотянуть до такого возраста.

Активные наркоманы редко дотягивают до пятидесяти – умирают от овердоз, заражения крови, от пуль, несчастных случаев во время интоксикации. Но эта «троица» каким-то чудом уцелела. Двое из них были друзьями юности, начинали еще в славные шестидесятые годы прошлого столетия.

Все трое, разумеется, выглядели дедушками, больными и измученными. Порой увидишь кого-нибудь из них, ковыляющего по коридору, с палочкой. Приветственно махнув ему рукой, зайдешь в свой кабинет. Сделаешь там пару телефонных звонков, перелистаешь чью-нибудь историю болезни, перекинешься несколькими фразами с Лизой. Выйдешь из кабинета – а тот пациент все еще в коридоре, преодолел только половину пути. Трудно ему передвигаться с больными распухшими ногами и раздувшимся от цирроза печени животом. И никаких сил в руках...

Иногда, собравшись в нашем с Лиз кабинете, они устраивали посиделки, «вечера воспоминаний». У них были другие лечащие наркологи, не мы. Но полюбился им наш кабинет, где вместо традиционных плакатов о пользе трезвости на стенах висели репродукции, которые Лиза принесла из дома –  лубочные картинки на религиозные сюжеты и пейзажи. Живопись настраивала ее на возвышенный лад.

Приходили эти трое, конечно, не созерцать репродукции, а к Лизе. То ли возраст их объединил, то ли угадывалась общность судеб. Все они были ветеранами, бойцами войны, скосившей тысячи их сверстников в Штатах. Большинство их сверстников, боевых товарищей, уже лежали в могилах. А эти – выжили! Старая гвардия! Для молодых двадцатилетних наркоманов в клинике, покупавших психотропные таблетки онлайн, эти трое казались ветеранами Гражданской войны 1861 года.

К тому времени мы с Лиз изготовили новую табличку: «Идет сессия! Не беспокоить!». Картонка полностью закрывала стеклянное окошко в двери, не оставляя ни единой щелочки. Табличка эта, ясное дело, сильно раздражала нашу директрису.

Когда приходили «дорогие гости», я вешал на дверь эту табличку, а Лиза, как радушная хозяйка, ставила на стол коробку печенья. Гости садились в кружок и начинали разговор. Обычно вначале кто-то из них жаловался на здоровье. Но постепенно разговор затрагивал и другие темы.

Лиза порой забывала, что она  нарколог, а не их «боевая подруга». Гости пускались в воспоминания. Шутили, смеялись. Бог ты мой, что это были за воспоминания! С какими специфическими подробностями!

Я сидел в их кругу и слушал. Не все в их словах мне было понятно тогда, и, признаюсь, далеко не все понял бы сегодня. Дело не только в жаргоне.

Как нам сегодня понять их жизнь – на улицах Нью-Йорка во второй половине прошлого века?

Желая просветить меня, как молодого специалиста, они посоветовали мне прочесть «величайшую книгу всех времен и народов» – «Junky» («Торчок»), автора Уильяма Берроуза.

В пятидесятых годах прошлого века эта небольшая книжица стала настоящей бомбой, вызвав бурную реакцию у читающей американской публики и даже у властей США. Сегодня такая книга осталась бы наверняка незамеченной, никаких особенных художественных достоинств в ней нет.

Это  история о буднях одного нью-йоркского наркомана, о том, как он кололся морфием, курил траву, подделывал рецепты, обманывал врачей, воровал деньги у пассажиров в метро. Автор сам был junky, писал исходя из личного опыта. В своей книге Берроуз почти не пытается разобраться в душе своего героя, зато очень подробно останавливается на описаниях его ощущений под кайфом и добывании наркоты. Но тогда, полвека назад, это было ново, смело.

Я критиковал книгу за художественные недостатки, но «ветераны» удивлялись, что за чушь несу.

– Марк, в этом романе нет ни одной фактической ошибки насчет торчания! – для них это было высшим критерием достоинства книги. – Помнишь, как герой жевал пепел от выкуренной сигареты с опиумом, запивая его горячим кофе?

– Нет, не очень... – мямлил я в ответ.

– Марк, дорогой, значит, ты ничего не понял в этой книге! Или, может, ты по ошибке читал не «Junky», а «Войну и мир» Льва Толстого?

Кустарное изготовление шприцев из глазных пипеток, пережевывание опиумного пепла – сегодня это звучало чем-то вроде рассказов об изготовлении каменных топоров первобытными людьми. Но для них, ветеранов, это было их молодостью, их жизнью.

...В те далекие пятидесятые-шестидесятые годы наркомания в Штатах, как, впрочем, и в Европе, и в России, считалась не болезнью, а преступлением. Наркоманами занимались не врачи, а исключительно полицейские и судьи. И книга Берроуза открыла многим глаза на то, что наркоман, каким бы грязным и подлым он ни был, все же имеет свои переживания, привязанности, друзей. Все-таки он человек…

В те времена наркология в Штатах только начала выделяться из правоохранительной системы – в медицинскую. Еще не было такого обилия амбулаторных и стационарных клиник, не было и детоксов в их нынешнем виде. На специальных медицинских станциях наркоманам в состоянии тяжелейших ломок давали слабенькие успокоительные или обезболивающие таблетки типа аспирина, разрешали принять душ, и на этом лечение заканчивалось. Или же отправляли в дурдома, где их привязывали ремнями к кроватям. Но чаще – отвозили в полицейские участки, а оттуда – в суд.

И вот, наконец, стали возникать первые стационарные лечебницы. Это был колоссальный прорыв в наркологии, и не только в Америке, и книга Берроуза внесла в это движение свою неоценимую лепту.

Правда, меры, применявшиеся к пациентам в тех лечебницах, по нашим сегодняшним меркам, были драконовскими и мало чем отличались от тюремных.

Я сидел в их кругу и слушал, как эти трое, вернее, четверо – вместе с Лизой, вспоминали славные годочки, когда они лечились в тех первых рихэбах. Пациентов там заставляли выполнять тяжелую, порой абсолютно бессмысленную работу. За малейшие нарушения наказывали или сразу выгоняли.

Но цель была не унизить, не наказать, а научить смирению. Заставить наркомана слушать и слышать. Не себя, но других. Чтобы он признал свое поражение, банкротство своей ошибочной жизненной философии.

Помимо жесточайшего режима и труда, там впервые вводились методы групповой психотерапии. Пациента сажали на так называемый «горячий стул» в центре зала. Каждый из присутствующих, таких же пациентов (а их могло быть и до пятидесяти), говорил сидевшему в центре весьма нелицеприятные  слова: «Ты гордец. Ты лжец. Ты вор. Ты преступник. Ты последний торчок,  junky» и т. д. Как бы пропускали сквозь строй. Такая «психотерапевтическая сессия» могла длиться до часа. Назначенный для этой порки должен был во всем соглашаться и благодарить товарищей по лечению за их правдивые, полезные замечания. Если же кто-то возмущался, начинал оправдываться и огрызаться, критика становилась круче, «удары палок» больнее. Заканчивалось либо тем, что человек взрывался – переходил на крик, лез в драку, тогда ему велели немедленно покинуть лечебницу, забрав свои вещи; либо он опускал голову и, подавив гордость, гнев и обиду, тихо произносил: «Спасибо, друзья, вы правы...»

В нынешние гуманные времена, когда в наркологии применяются новейшие методики, такие суровые методы лечения воспринимаются реликтами мрачного психотерапевтического средневековья. Тем не менее, такие лечебницы (TC – Therapeutic Community) существуют и сегодня. Туда отправляют самых «неисправимых» пациентов, которым ничто другое не помогло.

***

Я любил Лиз, когда она молилась. Лиза выросла в благочестивой католической семье, но, по ее собственному признанию, к религии по-настоящему обратилась только тогда, когда начала бороться со своей болезнью. Без церкви, без Бога, по ее словам, не выкарабкалась бы.

Это было правдой – ее душевный строй был чрезвычайно шатким. Лиз, бедная, нередко нервничала по пустякам, раздражалась, срывалась в гневе то на пациентах, то на коллегах. Друзья и враги у нее часто менялись местами. Иногда, закрывшись в кабинете, она плакала. Плакала, как обиженная девочка, и мне было очень жалко ее в такие минуты. Наблюдая за ней, я приходил к заключению, что без какой-либо прочной внутренней основы Лизе не устоять. Она бы давно сорвалась и полетела в пропасть головой вниз, если бы не обрела Бога.

Когда она выходила из берегов и теряла равновесие, то, как утопающий за соломинку, хваталась за молитву:

– Ах, все это ерунда. Все они не стоят моих переживаний. Я стала слишком много ругаться. Много гневаться. Часто плакать. Это опасно. Это грех. Давай, Марк, помолимся. Тебе это тоже будет полезно.

Она знала, что я православный. Подкатывала ко мне в своем кресле на колесиках, брала мои ладони в свои. Затем опускала голову в черных волосах. Я тоже наклонял свою голову так, что мы едва не касались лбами друг друга.

– Марк, если хочешь, вслух повторяй за мной. Можешь молиться на русском. Главное, молись, – она становилась очень серьезной.

Кто знает, в иное время и при иных обстоятельствах я бы к этим молитвам отнесся с иронией, как к театру.

Но моя жизнь изменилась. Ежедневно я сталкивался с чем-то совершенно новым, страшным. Все сильнее меня мучили безответные вопросы. Пошатнулась моя вера в справедливость. Я не знал, кто виноват в этом кошмаре, в уродстве и поругании всякой правды, – Бог или человек?..

– «Our Father in heaven...» – начинала Лиза глубоким грудным голосом, негромко, но очень отчетливо произнося каждое слово.

Я повторял вместе с нею – на русском, а иногда молчал. Иным, внутренним зрением всегда видел некий свет. Благодатное тепло исходило от рук Лизы, от ее лба. Я явственно ощущал это тепло. Помню его и

поныне…

Мы молились за себя, за всех наших родных, за всех пациентов. Крепко сжимали руки друг друга:

– Lord, give me serenity... Дай мне мудрости... Прости мои согрешения... Спасибо Тебе, спасибо за все...

Тюремный эскулап Аркадий

В этой клинике мне посчастливилось познакомиться с удивительным человеком. Звали его Аркадий. Родом он был из Украины, но, прежде чем оказался в Штатах, долгие годы жил в Татарии, где работал тюремным врачом, хирургом.

Когда я встретил Аркадия в этой клинике, где он работал обычным наркологом, ему было семьдесят. Забегая вперед, скажу, что и сегодня поддерживаю с ним самые теплые отношения. Аркадий по-прежнему в отличной форме. В отношениях с коллегами ровен, всегда приветлив.

Дело, конечно, не в том, что Аркадий сумел так отлично сохраниться и душевно, и физически. Удивительна его судьба. И удивительный он человек.

...В клинике были и русскоязычные пациенты. Большинство из них были осуждены за торговлю наркотическими таблетками в крупных партиях. Они создавали преступные торговые сети, в которых были задействованы дистрибьюторы фирм-производителей и аптеки. Отсидев часть тюремного срока, освобождались досрочно, с условием, что будут лечиться, – эти русские торговцы не только незаконно продавали наркотические таблетки, но и сами были наркозависимыми.

Аркадий в прошлом – хирург. Хирург по призванию и врач от Бога.

С пациентами он всегда соблюдал  четкую профессиональную дистанцию. Вел себя с ними не как приятель, но и не как обвинитель, не как представитель Системы.

Будучи человеком рациональным, он предлагал пациентам взглянуть на свою жизнь и поступки трезво, так, как на это смотрят обычные, «нормальные» люди.

Пациентам такой подход не нравился. Они были уверены, что Аркадий ни черта не разбирается в их архисложной психологии, не способен вникнуть в причудливые изгибы их мысли. При случае напоминали, что он «никогда не торчал», поэтому понять их не может.

В Аркадии они видели все-таки не психотерапевта, а врача. В первую очередь, врача.

Его психотерапевтические сессии напоминали лекции или семинары в медицинском институте, где преподаватель поясняет студентам, как наркотики разрушают организм человека. Иногда для наглядности Аркадий пользовался доской и фломастером.

Не берусь судить, как глубоко получаемая информация западала в сознание его пациентов и насколько изменяла их жизнь. Все они, конечно же, хотели одного-

единственного: поскорее отбыть «срок лечения» и получить бумагу «об успешном окончании».

Тем не менее, нет человека, кого не интересует собственное здоровье, что там у него происходит в печени, и почему порой побаливают почки.

Волей-неволей пациенты увлекались разговорами о здоровье. Признавались в своих страхах и тревогах на этот счет, задавали Аркадию различные вопросы. Порой задумывались: «Когда торчал, ничего не болело, чувствовал себя здоровым, как бык. А теперь чистый – и все болит. Почему так?» К своему выпуску почти все пациенты Аркадия были «подкованы» с медицинской точки.

Директриса Франческа относилась к Аркадию высокомерно. Он слабовато владел английским, поэтому на совещаниях в споры вступал редко и свою правоту доказать не рвался. К тому же был чрезвычайно скромным человеком. Не запуганным, не робким, а именно скромным.

Франческа обладала цепким умом администратора. На лету схватывала полезную информацию, умела находить подход к людям. Но глубоких медицинских познаний не имела.

В клинике постоянного врача не было – дорого, лишь три раза в неделю работала медсестра. А у пациентов – набор серьезных хронических болезней.

Франческа знала, что Аркадий в прошлом – хирург, начальник больницы. Когда случалось ЧП, неслась к нему в кабинет.

– Аркадий, миленький, please, – и, взяв его под руку, вела за собой в какую-нибудь комнату, где едва сидел в кресле или лежал на полу пациент.

У одного – резко упало давление, у другого – эпилептический припадок, третьему вдруг стало плохо непонятно от чего,

И тогда раскрывался врачебный опыт Аркадия. Спокойно, решительно, без суеты он оказывал пациенту необходимую помощь. Давал стоявшей рядом Франческе совет: вызывать ли «скорую» немедленно, или имеет смысл подождать.

В такие моменты они как бы менялись местами: обычно самоуверенная Франческа выглядела послушной помощницей, санитаркой, а всегда тихий Аркадий – начальником крупной больницы, в руках которого человеческие жизни.

Его бывшая работа тюремного врача вызывала у меня большой интерес. Разговаривать с ним об этом в рабочее время мы не могли – Аркадий работал на совесть.

Когда мы познакомились поближе, он пригласил меня к себе домой. Его жена Анна подала к столу фрукты, разлила чай. Аркадий достал альбомы со старыми фотографиями.

– А вам тюрьма, случайно, не снится? – спросил я, рассматривая те фотографии.

– Недавно приснилась больница – ординаторская, койки, пациенты. В этом была вся моя жизнь…

И начался наш разговор о его прошлой работе, разговор, продлившийся не один вечер.

Слушая Аркадия, я словно переносился в далекую Казань, в больницу, которая обслуживала все колонии, тюрьмы и следственные изоляторы Татарии. В ту больницу Аркадий впервые вошел, закончив мединститут, и проработал там более тридцати лет: сначала хирургом, потом начальником больницы.

Он имел редкую память, помнил имена пациентов-заключенных, их болезни. В своей спокойной, рассудительной манере описывал сделанные им когда-то операции, рассказывал о трагических случаях в тюрьмах – бунтах, убийствах, массовых отравлениях заключенных.

Плохонькую тюремную «больничку», без достаточного оснащения и персонала, Аркадий когда-то вывел на уровень городской больницы, с оборудованной операционной, современными лабораториями, высококвалифицированным штатом сотрудников.

Во время нашей беседы я словно смотрел фильм, где среди зверств, ненависти, грязи выделяется светлая фигура врача, который отлично понимает, с какой публикой – зэками – имеет дело, и все равно в каждом из них видит, в первую очередь, больного, нуждающегося в помощи.

– ...Приходит ко мне заключенный по фамилии Лапшин, просит оставить его в больнице. Оказывается, он проигрался в карты, и возвращаться в колонию ему нельзя было – убьют. Вдруг он вынимает из кармана 125-миллиметровый гвоздь и на моих глазах погружает его себе в рот. Представляете? – рассказывал Аркадий очередной случай. – Или вот: в больнице ЧП – пациенты в туберкулезном отделении где-то раздобыли спирт, перепились и захватили отделение! Дежурная служба предлагает применить силу. Но я решил попробовать обойтись без крайних мер, утихомирить их словами…

Аркадий рассказывал о далеком прошлом, а сидевшая рядом жена изумленно вскидывала брови: «Неужели было и такое?» Только сейчас, во время нашего разговора, Анна узнавала некоторые жутковатые подробности прошлой работы мужа. К примеру, единственным средством защиты тюремного врача была вмонтированная в стол кнопка тревожной сигнализации, которая часто не работала. Или рассказ о том, как под матрасом одного зэка обнаружили три заточенных напильника, специально изготовленных для нападения на Аркадия...

Каждый раз, покидая дом Аркадия, я задумывался над тем, что же заставило этого человека,  одаренного врача и администратора, связать жизнь с тюремной больницей, с заключенными,  постоянно подвергать себя риску? И зачем здесь, в Америке, он вновь ежедневно сталкивается с чужой болью, жестокостью, покалеченными судьбами?

Об этом человеке нужно писать в газетах, показать его по ТВ! Я связался с редакцией российского телеканала в Америке. Их студия находилась в Манхэттене. Рассказал про Аркадия, сказал, что готов помочь устроить с ним интервью. Уверял, что это будет очень интересно, тем более что Аркадий – отличный рассказчик. Мне ответили, что сначала должны получить «добро» из центральной московской редакции.

К превеликому удивлению, дело не заглохло, Москва «дала добро». «Снимайте!»

Приехала телегруппа: оператор и журналистка. Телекамеры, провода, лампы для освещения. «Раз-два-три: съемка! Как он сидит в кадре? Давай прогоним этот кусок еще раз...» Снимали Аркадия и дома, и в клинике. Сняли получасовой документальный фильм, потом показали и в России, и на русском канале в Америке.

После этого Аркадия в клинике стали называть «кинозвездой». Он улыбался в ответ так, словно ему было неловко, что оказался в центре всеобщего внимания. Из-за него – столько шума.

Все-таки редкий человек!

Новые открытия. Не верю!

Помимо проведения психотерапевтических сессий, каждый нарколог занимался приемом новых пациентов. Вот как это происходило.

Я приглашал в кабинет нового пациента, сидевшего в зале ожидания. Они входили со своими старыми сумками в руках. Что означало: только что из тюрьмы, освободился досрочно, отправлен на принудительное лечение и жить ему негде. Денег у него нет, работы тоже, родные и близкие от него отказались. Только список судимостей и старая сумка с вещами. Вот и весь жизненный багаж. Внизу, под зданием клиники, новичка уже ожидал вэн, чтобы везти в дом трезвости.

Я задавал пациенту вопросы по вопроснику: какой наркотик и в каких дозах Вы употребляли? Какое у Вас образование? Работали ли Вы когда-либо? и т. д. Затем мы отправлялись с ним в уборную для токсикологического теста. А в зале ожидания уже нетерпеливо барабанил пальцами по коленям новый, только что прибывший.

Неподдельное удивление у меня вызвали ответы на вопрос об образовании. Подавляющее большинство пациентов, вне зависимости от их цвета кожи, не имели школьного аттестата. Не может быть! В «столице мира»? В Америке? В стране с самыми передовыми технологиями, где в университетах собраны лучшие мозги со всего мира? В Америке, заваленной компьютерами, где едва ли не каждый день делаются научные открытия?!

Быть может, в американских университетах и собраны великие умы, и вручают светилам науки премии, и компьютеры сегодня стоят едва ли не в уборных. Но со всеобщим образованием это никак не связано. Поначалу я удивлялся, когда пациент говорил, что из обязательных двенадцати школьных классов закончил только десять или одиннадцать. Это казалось странным, диким. Прошло немного времени, и пациент со школьным аттестатом уже вызывал у меня неподдельное удивление, даже восхищение: «Вот молодец! Вот так да – сумел окончить среднюю школу!» Ну, а ежели вдруг встречался кто-то с одним или двумя семестрами в колледже, такого уже можно было считать Эдисоном!

Но образование, вернее, его отсутствие, было не самое значительное среди других моих открытий.

Это был бесконечный поток горя. Горя, которое не кричало, не рыдало и не заходилось в истерике. Это было горе иного порядка: оно имело суровое лицо в шрамах, с выбитыми или сгнившими зубами, с руками в наколках и порезах от ножей, с огнестрельными ранами на теле. С полностью разорванными семейными связями. С бесконечными посадками за грабежи, торговлю наркотиками, за квартирные и магазинные кражи. При полном отсутствии какого-либо трудового стажа. Без какой-либо специальности. С различными хроническими болезнями.

Первые пациенты вызывали у меня сочувствие: всё в их жизни переломано и перекалечено, никакого просвета. Я внимательно их выслушивал, обещал куда-то позвонить, что-то разузнать. Но поток не иссякал. Со всех тюрем штата, из судов, детоксов и психбольниц ехали в клинику люди со старыми сумками.

На моем столе зловеще росла гора незаполненных бумаг. На стул передо мною садился один пациент за другим. Я не запоминал ни их лиц, ни имен.

– Какие наркотики Вы употребляли?

– Кокаин.

– А траву?

– Да, и траву.

– Пили?

– Да.

– Какие у Вас медицинские проблемы?

– Гипертония, кажется.

– Образование?

– Одиннадцать классов.

– Имеете родственников?

– Бывшая жена и двое детей. Никаких контактов с ними нет.

– За что были судимы?

– За воровство.

– И за хранение наркотиков?

– Да, и за хранение наркотиков.

– Специальность?

– Никакой.

И так, бегом, уже галопом, вопрос – ответ, «галочки», «крестики» в пустых квадратиках. Нет времени посмотреть в глаза.

Мне тогда часто казалось, что это не я, а кто-то другой в моем облике – некий Марк из России – сидит в этом кабинете за столом и задает одни и те же вопросы мелькающим перед ним людям.

Основательно нарушился мой сон: ничего нельзя было разобрать в ночной мешанине двигающихся серых фигур. И вдруг, сквозь чье-то невнятное бормотание, гремит мой голос: «Сэр, идемте сдавать мочу!» (Let’s go to take your urine, sir). Это были мои первые сны на английском языке...

О токсикологическом тесте, пожалуй, расскажу отдельно. Уж больно он необычен и даже драматичен, поэтому заслуживает отдельной главы. Пока же опишу, как это происходило в той клинике, и почему фраза «Сэр, идемте сдавать мочу»  вторглась в мои сны.

Итак: пациент в уборной сдает наркологу баночку со своей (извиняюсь, но более нежных, благоухающих синонимов нет) мочой. Нарколог опускает в эту баночку белую пластиковую палочку с обозначением на шкале-индикаторе различных наркотиков. В том случае, если моча «грязная», на индикаторе в течение нескольких минут появляется красненькая полоска напротив названия определенного наркотика. Позитивный результат или негативный. Чистый или грязный.

И от этой тоненькой красненькой полоски зависит... О, как много зависит от этой полоски, трудно даже себе представить! Зависит, быть может, будущее. Завтрашний день. Да нет же, день сегодняшний!

Правила были очень строгими: «грязного» пациента из дома трезвости сразу выгоняли. И тогда ему уж точно жить было негде, разве что в какой-либо ночлежке или просто на улице. А в прокуратуру из клиники поступал звонок, что такой-то пациент употреблял наркотик. За это ему грозил либо закрытый стационар с длительным интенсивным курсом лечения, либо тюрьма.

Удивление у меня, однако, вызывало не только то, что этих людей не останавливает тюрьма. И даже не то, что это совершенно не согласовалось с их трибунными речами о пользе трезвости. Поражало другое: практически все они уверяли и меня, и друг друга, что они «чистые». Не моргнув глазом, не дрогнув ни одним мускулом лица:

– Да, доктор. Даже забыл, как тот проклятый кокс нюхать. И не хочу помнить, гори он синим пламенем!

Затем мы шли в уборную и...

Первое время я не верил своим глазам – почему? Откуда красная полоска?

– Сэр, у Вас позитивный результат на кокаин.

– Да, док? Не может такого быть!

Я брал новый тестер, снова окунал его в баночку. Быть может, «техническая» неполадка? Может, тестер плохого качества?

Пациент стоял рядом и задумчиво смотрел, как и на другом тестере снова медленно проступает красная полоска.

Я вскидывал брови:

– Сэр, у Вас все-таки позитивный результат на кокаин.

– Да, док? Неужели? Что Вы говорите...

Словом, поток горя сливался с потоком лжи.

Я уже понимал – не нужно верить своим ушам. Уши – ненадежное средство для определения честности. Язык – тоже очень сомнительное средство. Слова ничего не стоят, грош им цена.

Только глаза. Глазам можно верить. Своим глазам, не чужим. Глаза не врут. Красная полоска – это правда. Единственная правда. Верить можно только ей. Она – мерило честности. Проступила красная полоска – нет этому человеку доверия. И нет у него будущего. Ему дорога – в тюрьму. Не проступила – значит, человек чист. Чиста его совесть. Такому можно верить. Сегодня можно. А завтра?

Разделила тонкая красная полоска мир – на чистых и грязных, на позитивных и негативных, на тех, у кого есть будущее, и у кого его нет...

***

Менеджером в тех домах трезвости был афроамериканец лет сорока, по имени Джим. Сам «из бывших», Джим не так давно закончил лечение и начал свою профессиональную карьеру.

Это был злой, дерзкий человек, который после долгих лет унижения получил власть над себе подобными, такими же, каким вчера был он сам. Из грязи в князи. Джим отвратительно лебезил и пресмыкался перед персоналом клиники, зато с высокомерием и грубостью обращался с пациентами, норовя всякий  раз их унизить, напомнить, что они – никто и ничто. Кричал на них, подгонял, чтобы живее выходили и садились в вэны, словно гнал скот. Точно так же самоуправствовал в домах трезвости, назначая своими подручными (их называют сержантами или капитанами) тех, кто ему нравился и так же рвался во власть. В обязанности Джима входила и процедура изгнания из дома трезвости тех, кто был уличен в употреблении наркотиков или нарушении правил общежития, что он исполнял с жестокостью полицая.

Франческа хоть демонстративно держалась подальше от верного пса Джима, уж больно он был одиозен, но, подозреваю, его работой была довольна, ценила его за преданность и готовность служить.

Пациенты Джима ненавидели. Однако их малейшее возмущение в адрес Джима трактовалось как бунт, и бунтаря тут же выгоняли на улицу.

Пациенты часто жаловались на самоуправство Джима и на чудовищные бытовые условия в домах трезвости. Кроватей там не хватало, спали на полу, на матрасах; отопление и кондиционеры работали плохо. В тех чудных домах трезвости обитали сонмища тараканов, клопы и прочие насекомые. И хвостатые мышки.

Ушам своим я уже не слишком доверял. Но пациенты задирали свитера и футболки, показывая на теле кровавые волдыри от укусов клопов. Глазам приходилось верить.

Разумеется, там процветало воровство – воровали деньги, плейеры, мобильные телефоны. Помимо прочего, все страдали от невозможности уединиться, от отсутствия личного пространства. Не все следили за личной гигиеной, одежда у многих была ветхая, нестиранная. Некоторые пациенты принимали выписанные врачами сильнодействующие психотропные лекарства, вызывающие специфические запахи. И над всем этим – самоуправство Джима с его сержантами и капитанами. Словом, это было еще то лечение...

На меня пациенты смотрели, как на чудака. Русского чудака, который ни черта не смыслит ни в наркоманской, ни в тюремной, ни в уличной жизни. «Книжный умник. Еще и пытается нас чему-то учить». Впрочем, видя мое сочувствие их нуждам, старались быть со мной повежливей.

Как защитник униженных и оскорбленных, я шел к нашей очаровательной директрисе, вернувшейся из очередного бутика с ворохом модных тряпок. Говорил ей, что условия в домах трезвости архиплохие. Нужно что-то делать...

Франчи моргала прелестными глазами. Она только что – из бутика, понятно, там шелка, кожи, меха. Музыка, примерочные, зеркала. А тут какие-то поломанные кондиционеры, мыши, клопы... Фи.

Нетерпеливо меня перебив, Франческа отвечала, что она обо всем знает, и меры уже принимаются. Напоминала, что я все-таки не домоуправ, а нарколог, и должен заниматься лечением больных. Вскользь замечала, что бытовые и ремонтные услуги нынче стоят дорого, а зарплату хотят получать все сотрудники. Наш разговор обычно на этом заканчивался.

Расставшись с Франческой, я громко изливал свое недовольство перед Лизой. Но и она не всегда брала мою сторону:

– Да, Марк, ты прав. Франчи, конечно, жадная сука, на всем экономит. Но тебе не кажется, что пациенты тебя водят за нос? Они ведь специально переключаются на другие темы, лишь бы не говорить о наркотиках. Они готовы тебе рассказывать про все на свете, о клопах и мышах. Всю душу вывернут перед тобой наизнанку. Но только о наркотиках будут молчать. Им про это говорить стыдно, страшно, непривычно. Они эту тайну прячут ото всех. Поэтому и грузят тебя бытовухой. Понял?

...Я уже не сомневался, что совершил ошибку, выбрав эту профессию. Не знал, кого винить во всем: себя? Франческу? пациентов? Все чаще меня охватывала растерянность, отчаяние. Я совершенно не понимал этих людей. Не видел никакой пользы в том, чем занимаюсь.

Уйти? Бросить? Выбрать какую-нибудь другую специальность? А может, вернуться в Россию? В Россию, в Россию... Там все знакомо, все родное. Перед мысленным взором часто возникал яблоневый сад возле нашей «хрущевки». Ветки яблонь доставали почти до окон нашей квартиры на втором этаже. Летом я спал на балконе, на скрипучей раскладушке. Вдыхал запах яблонь. По утрам слушал пение птиц, кутаясь в шерстяной плед. Ах, как хорошо это было, как хорошо!..

Но наступало американское утро нового рабочего дня. Смыв под душем ночные кошмары, я быстро одевался и мчался к автобусной остановке.

Тогда еще не понимал, что столкнулся с «тяжеловесами», самыми сложными пациентами – наркоманами из криминального мира, вдобавок еще и бездомными. Крутые парни. Круче не бывает.

Откуда же мне было знать, что в блестящем, великолепном Нью-Йорке, помимо бодреньких биржевиков на Уолл-стрит и беззаботных туристов на Таймс Сквер, существует целая армия несчастливых парней, по разным причинам очутившихся на самом дне. Речь идет не об одиночках – о тысячах.

Система отправляет их по трем потокам: в тюрьмы, нарко- и психлечебницы и дома трезвости. Если кто-то из этой Системы выпадает и, очутившись на улице, начинает снова употреблять наркотики, грабить и воровать, то обычно это длится недолго: выпавшего вскоре подбирают и погружают обратно, в один из потоков. Эти люди практически полностью утратили навыки человеческого общежития. Сравнительно немногим из них удается выкарабкаться.

По сей день удивляюсь, почему я тогда не хлопнул дверью и не ушел из наркологии навсегда? Какие силы меня удержали?..

Поворот судьбы

Неизвестно, как долго бы я терзался сомнениями и к чему бы они привели. Ситуация разрешилась самым неожиданным образом.

А началось все с... обыкновенной зубной боли. Мой коренной зуб стал сильно отравлять мне жизнь. Побаливал он давно, но заняться им было недосуг. Теперь же боль стала нестерпимой.

Дантист, сделав рентгеновские снимки, вынес приговор: нужно удалять нерв и ставить коронку. Еще, к моему ужасу, обнаружилось, что подгнивает верхнечелюстная кость. Требовалась операция.

Медицинская сторона проблемы, однако, меня испугала гораздо меньше финансовой. Стоило дантисту назвать цену за коронку и операцию, как зуб тут же перестал болеть. Увы, ненадолго.

На работе нас обеспечивали медстраховкой, но она была плохонькой, многие врачебные услуги и лекарства не оплачивала, как не оплачивала и услуги дантиста.

Когда-то, еще в России, я читал книгу Владимира Лобаса «Желтые короли Нью-Йорка». Роман о нью-йоркских таксистах. Увлекательная книга, в девяностые годы в США попала в список бестселлеров. И в Америке, и в России ее читают по сей день.

Герой книги – иммигрант из России, работал в Нью-Йорке журналистом на радио «Свобода» и горя не знал. Неожиданно у него заболел зуб, а медстраховки не было. Пошел к дантисту и... для того, чтобы раздобыть деньги на зубные коронки, стал подрабатывать водителем «желтого» такси. И до того увлекся новой работой, что, бросив радио «Свободу», от зари до зари крутил баранку. Стал миллионером, боссом целой корпорации такси! Правдивая книга, судя по всему, автобиографическая.

Единственное, что мне в том романе не понравилось, это повод, из-за которого герой так круто поменял свою жизнь: уйти из мира журналистики, с престижного радио «Свобода»,  в мир грубых шоферюг и диспетчеров! И все это из-за какой-то зубной боли? Слишком банально. И неправдоподобно.

И вот теперь, спустя пятнадцать лет после прочтения этой книги в России, я сидел в своей крохотной квартирке в Нью-Йорке, быть может, на той же улице, где когда-то жил тот «желтый король». Сидел с распухшей левой щекой и, глотая аспирин, хмуро подсчитывал, на чем смогу сэкономить и сколько времени мне понадобится, чтобы собрать нужную сумму на коронку и операцию...

Чем была хороша Франческа, так это своей справедливостью. Ни для кого из сотрудников не делала исключений – эксплуатировала всех одинаково. Из каждого, как могла, выжимала пот по максимуму и платила каждому, как могла,  по минимуму. Сотрудники роптали, грозились уйти в другое место, где больше платят, но за все это время из десятерых ушел только один Боб.

...О, не ходите к своим боссам по такому ужасному поводу! Не мучьте их! Не отравляйте им жизнь! Вы же знаете, как вытягиваются их лица, какое смертельное уныние отображается в их глазах, когда Вы просите у них поднять Вам зарплату. Кто на Земле, скажите, несчастнее их в этот момент?!

Я вежливо напомнил Франческе условия моего приема на работу: когда она, подписывая со мной контракт, пообещала вернуться к разговору о моей зарплате через год. С тех пор, говорил я, прошло почти два года, и самое время этот щекотливый вопрос обсудить.

Франчи смотрела на меня, качая своей чудной головкой в новой стрижке. Ее темно-сиреневая блузка гармонировала по цвету и фасону с ее темным пиджачком.

Ее глаза заволокла искренняя печаль:

– Марк, дорогой, ты же знаешь, что я люблю тебя...

Я с удивлением посмотрел на нее. Неужели ослышался? «Марк, дорогой... я люблю тебя...»

– Но сейчас, – продолжала она, – клиника переживает тяжелые времена. Ты себе не представляешь, как трудно вести этот бизнес, конкуренция сумасшедшая. Извини, Марк, не могу. Не могу поднять тебе зарплату даже на доллар...

Ах, так?! Сегодня же куплю себе новый костюм и новые рубашки! Составлю резюме! Буду врать на интервью, врать, что я специалист с большим стажем, что работал с наркоманами еще в России и знаю, как эту проклятую болезнь лечить!

...В Америке существует замечательная традиция: дарить уходящему с работы открытку, где сотрудники на прощанье пишут ему свои пожелания.

«Удачи тебе, Марк, на новой работе! Не забывай нас, звони! Верю в тебя!» Торт, пицца, пепси-кола.

Помню задушевный прощальный спич Франчески, теплое рукопожатие Аркадия, заплаканные глаза Лизы.

А ту открытку с пожеланиями удачи храню по сей день.

[5]

В США уголовно наказуемо не употребление, а владение наркотиками. Но разве можно употреблять наркотики, не владея ими? – авт.

[вернуться к тексту]

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Женское лицо

Амбулаторная клиника, где я теперь работал, входила в состав госпиталя в Бронксе. Вот так подфартило! Моя нынешняя зарплата была на порядок выше той, что получал на прежнем месте; предоставляли и отличную медстраховку. Клиника, правда, находилась не в главном здании госпиталя, а в районе, где проживали малоимущие. Зато условия работы были куда лучше, чем на «фабрике по выжиманию пота» у Франчи.

Дело в том, что этот район в Бронксе все больше заселяли русскоязычные иммигранты. Соответственно, в наркологической клинике появился и новый контингент пациентов. Требовался нарколог, который бы мог работать и с русскими, и с американцами. Так что мне повезло вдвойне.

Теперь у меня был отдельный кабинет и не такие сумасшедшие нагрузки. Во всяком случае, исчезло ощущение потока, когда  пациенты воспринимались бревнами на лесосплаве. Появилась возможность присматриваться к ним внимательней, прислушиваться к их словам.

Забегая вперед, скажу, что в этой клинике существовала другая проблема. «Политика» – так называется это отвратительное явление в медицинских учреждениях Нью-Йорка: бесконечные сплетни, наушничество, подсиживания друг друга, война за должности, за благосклонность начальства – такова была, как говорится, рабочая атмосфера. Постоянно создавались различные блоки, враждовавшие между собой, существовала оппозиция администрации и группа лояльных.

Сие безобразие происходило, разумеется, не без ведома администрации, боссы тоже участвовали в этой паучьей войне.

Все это ужасно отвлекало и мешало работать. Поэтому часто приходилось, закрыв дверь своего кабинета, завешивать окошко табличкой: «Идет сессия. Просьба не беспокоить!»

***

Это была моя первая пациентка. До сих пор я имел дело только с крутыми парнями, пришедшими лечиться не по своей воле, а по воле судей и прокуроров. И вдруг – дама.

Сказать, что Римма была красива, значит, ничего не сказать. Еврейка, родом с Кавказа, чертовски стройна, чертовски обаятельна. В клинику обычно приходила в стильном джинсовом костюме. Я не специалист по размерам женских бюстгальтеров, но могу смело утверждать, что Римма носила лифчики не самых маленьких размеров. Жаль, что столь привлекательная от природы девушка изуродовала себя увесистыми силиконовыми сиськами. Пожалуй, это было единственным, что выдавало в ней стриптизершу.

От меня Римме нужно было письмо в суд, где судья в скором времени должен был решить, может ли Римма видеться со своим ребенком, и если да, то как часто. Ее пятилетний сын тем временем жил у мужа, который подал на развод и добивался, чтобы Римму лишили материнских прав.

Признаться,  в то время, чтобы как-то скоротать одинокие вечера и немного скрасить холостяцкое житье-бытье, я порой заглядывал в стриптиз-клубы.  Там, в ласках женщин, влекущих куда-то в сумрак зала, было легко забыться, поверить, что мир полон нежности и тепла...

Мое знакомство с Риммой произошло как раз тогда, когда я принял решение оставить пагубную привычку посещать стриптиз-клубы, где пленительные дамы чрезвычайно ловко опустошали мои карманы. Вот уж действительно, Бог шельму метит: встреча с Риммой для меня стала испытанием вдвойне.

Римма танцевала в одном из Манхэттенских стриптиз-клубов. Часто ездила с бой-френдами отдыхать, нюхала кокаин, пила. Правда, еще не скатилась на самое «дно». Дно? О чем вы говорите? Вы в своем уме?! Римма производила впечатление беззаботной, почти счастливой молодой женщины. Правда, не имела ни высшего, ни даже законченного школьного образования. Считала себя немного бестолковой и безалаберной. Впрочем, так оно и было. Муж, по ее словам, был редким занудой, говорил только «правильные» слова и был озабочен исключительно бытом. А Римме хотелось огней, света, музыки, сумасшедшей любви...

Что поделать, она легко влюблялась в очередного кавалера, отправлялась с ним в сладкое путешествие, отрывалась в ресторанах, шиковала в отелях, но вскоре этот кавалер почему-то смотрел на нее как на обычную, извините, блядь. И прогонял.

Она была очень ранима. Разрывы и расставания с мужчинами переживала весьма болезненно. Как-то раз мне позвонили из отделения «Скорой помощи», чтобы подтвердить информацию о Римме. Оказалось, что после того, как ее бросил очередной ухажер, она напилась и обкурилась, залезла на крышу 22-х этажного дома и танцевала там на самом бортике...

От меня ей нужна была бумага для суда, больше ничего. Просила написать, что она «хорошая и чистая». Надеялась, что судья разрешит ей видеться с сыном в любое время, без всяких ограничений. А муж утверждал, что она – активная наркоманка, и ее к ребенку вообще нельзя подпускать.

Ах, какое шоу она устраивала в моем кабинете во время сессий! Стул, правда, – не сцена в стриптиз-клубе. Поэтому ей приходилось ухищряться, не вставая со стула: выгибала свое молодое роскошное тело так и этак, наклонялась, соединяя локти обеих рук на груди, бесконечно поправляла шлейки лифчика...

И тогда в моих глазах вспыхивали странные звездочки. Глядя на Римму, я словно переносился в грохочущий зал стриптиз-клуба, в зал чарующих улыбок и шелковистой кожи женских бедер. Короче, боролся со своим безумием тоже...

Римма плакала – без шуток, плакала горько, оттого, что так все плохо получилось у нее в жизни, что она никудышная мать, но сын для нее дороже жизни, и если она не сможет его видеть, то этого не перенесет...

– Но ты же нюхаешь кокаин. И пьешь водку, – сказал я, не в силах отвести глаз от ее грудей, выпирающих из-под маечки. – Подумай, как это может отразиться на твоем ребенке.

– Иногда нюхаю, врать не буду, – призналась она. – Но порой так сильно хочется... Ты ведь меня понимаешь, Марк. Ты же тоже когда-то торчал.

– Да, было дело... – глубокомысленно ответил я, втайне обрадовавшись, что меня признали «своим». Значит, я уже кое-чему научился, могу сойти за «за своего». Я – ваш! Не стыдитесь меня! Будьте со мной откровенны!..

– Не ври, Марк! Я уверена, что ты даже не знаешь, как выглядит пакет кокаина! Как ты можешь меня чему-то научить? Еще и врешь!

Когда говорят, что от стыда горят кончики ушей, это не аллегория. Это правда. Из всех известных проявлений стыда самый мучительный – когда горят кончики ушей. Не смотрите в глаза, чтобы понять, испытывает ли человек стыд. Смотрите на его уши!

Пристыдив меня,  Римма снова принялась «танцевать» на стуле. И слезы лила.

– Ты хочешь бумагу в суд? Хорошо. Тогда сдай сейчас мочу для токсикологического теста, – твердо сказал я.

Она взглянула на меня с некоторым напряжением:

– Не могу. У меня… месячные. Знаешь, когда у меня месячные, у меня сильно болит вот здесь, внизу живота, и я становлюсь очень нервной, раздражительной... Прости меня, Марк, если чем-то тебя обидела. Помоги мне – напиши мне хорошую бумагу[5]...

Все-таки я сдался – написал ей письмо для суда. Все там наврал. Ведь и без того Римма несчастна, считает себя бестолковой и непутевой. Если лишится материнских прав, что ей останется в жизни? Так думал я.

Римма была слишком легкомысленна. И на свою прогрессирующую наркоманию смотрела, как на очередное безобидное увлечение.

Впрочем, и я, еще «совсем зеленый», с умилением смотрел Римме вслед, счастливо уходившей по коридору клиники с липовой бумагой в руке. Смотрел, честно признаться, и на ее роскошные бедра, которыми она так лихо, профессионально виляла.

Ни я, ни она не догадывались, куда лежит ее путь.

Спустя несколько недель она мне позвонила, радостно сообщив, что, благодаря моему письму, судья принял решение в ее пользу. Ей разрешено практически без ограничений видеть сына! Теперь она полностью изменит свою жизнь. У нее уйма «правильных» планов: получить GED (эквивалент школьного аттестата), сменить работу стриптизерши на другую, пристойную, скажем, продавщицы в магазине; пойти на курсы косметологов. А потом отвоевать себе сына, чтобы жил вместе с ней.

…Последний раз я узнал о Римме года через три. В госпитале было и детоксификационное отделение, куда попадали наркоманы/алкоголики в состоянии ломок. Нашу амбулаторную клинику связывала с детоксом общая электронная система, поэтому каждый нарколог имел доступ к информации обоих отделений.

Однажды в списке новопоступивших в детокс пациентов я увидел фамилию Риммы. Позвонил туда – убедиться, что это именно она, а не ее тезка-однофамилица.

Чудес не бывает. Это была та самая Римма. Я побеседовал по телефону с наркологом из детокса, расспросил его о Римме. Сказал, что когда-то был знаком с нею, даже упомянул о ее незабываемом шарме:

– Постараюсь завтра заглянуть к вам в детокс, чтобы повидаться с ней.

– Чего на нее смотреть? – холодно отозвался коллега. – Лежит на кровати, тощая, вся в прыщах. Никакого шарма. Обычная потасканная блядь из борделя.

***

Сказать ли, что Римма и сотни, тысячи ей подобных женщин – никудышные, дрянные матери? Что пакетик с наркотиком любят больше, чем родных детей? Что из-за таких горе-матерей дети попадают в Систему, где за ними наблюдают специальные работники из агентств по защите детей, где их дела бесконечно рассматриваются в судах, что из-за таких мамаш детей сдают в приютские семьи и приютские дома?

Да, да, все это правда. И нельзя их прощать, нельзя их жалеть. Пусть калечат свои собственные жизни – их право, но детей-то за что?

И все же... Припоминаю и другую, похожую на Римму, итальянку Мелису. И русскую девушку Валю. И чернокожую Жасмин. Все они ходили по судам, где обещали, клялись, рыдали, умоляя судей не лишать их материнских прав.

Порой  им разрешалось брать детей к себе, на оговоренное время. Какой радостью тогда светились их лица! Иногда они приводили своих детей в нашу клинику, желая ими похвастаться.

Будущее этим молодым женщинам рисовалось в розовом цвете, и картинки у всех были схожи: они закончат лечение, никогда больше не будут заниматься проституцией, судьи полностью восстановят их материнские права. А там... овладев нормальной специальностью, заберут детей к себе. Будут покупать им самую лучшую одежду, отдадут их в престижные школы и колледжи...

Они мечтали, как любят мечтать о будущем все наркоманы, используя для своих картинок исключительно розовые краски, потому что в их прошлом преобладали серые. Увы, не всем из них удавалось пройти через ворота того нарисованного рая. После очередного срыва некоторые, отчаявшись, погружались в еще больший разврат и наркоманию, чем прежде. Знаю одну, которая после лишения ее материнских прав попыталась покончить с собой. Но не смогла и очутилась в сумасшедшем доме...

***

Некоторые коллеги (мужчины) советовали мне: если есть такая возможность, лучше вообще не иметь среди своих пациентов женщин. Легче,  говорили они, работать даже с отпетыми уголовниками, чем с женщинами, особенно молодыми и красивыми.

– Ты себе не представляешь, что они вытворяют, – делился со мной коллега, пуэрториканец по имени Эрнест. – Женщины... Никогда не поймешь, когда они врут, когда говорят правду. Мне кажется, они сами этого не знают. Они устраивают в твоем кабинете настоящий стриптиз. Нет, не обязательно раздеваются, хотя иногда пробуют делать и это. Они устраивают стриптиз душевный, стриптиз признаний и откровений, снимают с себя один наряд за другим. И когда думаешь, что этот наряд последний, стриптиз откровений закончился, оказывается, – еще нет, это только начало. А ты уже весь изнемог, уже хочешь ее и постоянно думаешь о ней, и даже во сне ее видишь. Какое уж тут лечение, если у тебя на нее... – сжав кулак, Эрнест согнул в локте свою мускулистую, татуированную руку.

***

Больше половины известных мне женщин-наркоманок, вне зависимости от национальности или страны, откуда они были родом, в своем отрочестве и ранней юности претерпели разного рода сексуальные надругательства. Повлияли ли эти психологические травмы на их дальнейшую судьбу, на то, что они взяли в руки шприц? Вне всякого сомнения. Такие травмы, однако, быстро не лечатся. Не порез на руке.

Припоминаю Юлию – безумно красивую шатенку, с темно-карими глазами на пол-лица. Тоже, конечно, танцевала в стриптиз-клубе, хотя к моменту появления в нашей клинике была настолько истощенной от употребления героина, что могла вызвать отнюдь не сексуальное влечение, а лишь чувство сострадания, как голодный, давно некормленый ребенок.

Характер у Юлии был твердый, прямой, во всяком случае, назвать ее завзятой лгуньей было бы несправедливо. Когда Юлия перестала колоться, поднабрала в весе и привела себя в порядок, ею можно было залюбоваться. Тоненькая, с новой стрижкой и огромными, как черные маслины, глазами. И вот почему-то завела себе... двух здоровенных овчарок. И пошла заниматься каратэ.

У меня складывалось впечатление, что Юлия хочет побороть, истребить в себе какой-то страх. И, истребляя этот страх, истребляет в себе женщину.

Потом она сорвалась и исчезла. Объявилась приблизительно через год. Позвонив на мой рабочий телефон, попросила о встрече: «Только давай встретимся не в клинике, а где-нибудь в другом месте, ладно?»

Она подкатила к условленному месту на своем джипе, в лобовом стекле которого зияла кругленькая дырочка от пули. Была в маечке, солнцезащитных очках и шапочке морского пехотинца. Тощая, как щепка. Мы зашли в буфет неподалеку.

Юля съела полную тарелку спагетти, хотя под героиновым кайфом обычно сосут только леденцы. По ее словам, она не ела несколько дней. Напрямую спросила, могу ли дать ей «хорошую бумагу» для суда, где против нее возбуждено дело за хранение наркотиков. Она готова заплатить. Раскрыла сумочку, где между шприцев, пакетиков с героином и бутылочек с метадоном лежали перетянутые резинками валики долларов. Стало быть, Юля еще и вовсю торговала отравой*, несмотря на открытое дело в суде.

Мне пришлось ее огорчить. Липовых справок я уже никому не давал, видя от них больше вреда, чем пользы. К тому же надо быть последним идиотом, чтобы в такой ситуации рисковать работой и лицензией. Посоветовал ей идти лечиться.

Юля всплакнула, особенно после того, как я сам полностью оплатил заказ за обоих. Ее очень тронуло такое обращение с ней – как с дамой, да и просто – человеческое.

Неожиданно она подвинула ко мне свою сумку:

– На, Марк, делай с этим, что хочешь: можешь продать, можешь сам заторчать. Деньги тоже себе забери… на время, там две с половиной тысячи баксов. Ты говоришь, что я сильная, красивая, умная. Да, да, ты прав…

Юля вернулась к нам в клинику. Уже не такая самоуверенная, какой была прежде.

Однажды в моем кабинете призналась мне, что в отрочестве, когда училась в школе, ее совратил родной дядя, мамин брат…

***

В любой наркологической клинике, можно смело утверждать, представительниц прекрасного пола меньше, чем мужчин. С чем это связано?

Скорее всего, с тем, что по своей природе женщине все-таки в большей степени, чем мужчине, присуще чувство долга и ответственности перед собой и семьей, и это ее удерживает от опасных увлечений

Но женская наркомания страшнее мужской, хотя бы потому, что женский организм от наркотиков и алкоголя разрушается сильнее и быстрее, чем у мужчины, а эмоциональные последствия – просто катастрофические. Ведь если мужчина добывает деньги на приобретение наркотиков воровством или грабежами, то для женщины самый легкий и распространенный путь – торговать своим телом.

А денег нужно много, ох, как много – крэк или героин стоят нынче дорого, и цены на них не падают даже в праздники.

Некоторые наркоманы тратят на наркотики сто долларов – В ДЕНЬ. Некоторые – двести. Встречаются и рекордсмены – до трех сотен спускают! А тот, кто торчит на крэке, как говорится, «сел на трубу» (крэк курят из специальной трубки), может в день и тысячу потратить.

Да, мы знаем, наркоманы – сочинители и фантазеры, любят приукрашивать свои геройства, чтобы произвести впечатление на окружающих. И себя тоже любят впечатлять. Тем не менее, эти цифры – от ста до двухсот долларов в день на наркоту – реальные, ничуть не преувеличенные.

Где такие деньги брать? Работать, употребляя наркотики, не получается. Работа мешает. Вот и подсчитайте, сколько раз женщина должна себя продать в день, в час, чтобы находиться под кайфом.

Не располагаю точными расценками на услуги нью-йоркских проституток. К тому же бизнес этот весьма разнообразен: от престижных эскорт-сервисов, когда речь идет о тысячах долларов, до самой грязной уличной проституции в нищих районах Нью-Йорка, где разовая секс-услуга, говорят, стоит двадцать долларов.

Но любой род проституции почти всегда связан с употреблением наркотиков. Во-первых, в одурманенном состоянии этим заниматься не так противно. Во-вторых, клиенты часто хотят, чтобы вызванная мадам вместе с ними красиво пила и нюхала.

В клиниках девушки очень стыдились своего ремесла, старались о нем прилюдно не упоминать. Зато между собой, бывало, спорили, какой род проституции – эскорт-сервис, стриптиз-бар или уличная проституция – менее позорный и более прибыльный.

***

Бытует мнение, что в борьбе с наркозависимостью женщины более успешны, чем мужчины. Пожалуй, это правда. При всей своей манипулятивности и жажде драм, женщины бОльшие реалистки, чем мужчины. Им удается создать прочную внутреннюю основу. Когда приходит их время и они готовы бороться, их честность и решительность поражают.

Знаю немало бывших пациенток, остающихся чистыми уже долгие годы. Вышли замуж, работают, воспитывают детей. Иногда звонят, рассказывают о своих успехах:

– Марк, у меня завтра пять лет чистоты. Отмечаем в кафе. Приходи обязательно, жду…

Но женская наркомания имеет трагическое лицо. Лицо кровавое.

...Фрида – симпатичная девушка лет двадцати с небольшим, из ортодоксальной еврейской семьи. Окончив ешиву, поступила в колледж, но вскоре учебу бросила и очутилась у нас.

Фрида конфликтовала с родителями, но, что еще хуже – постоянно флиртовала с мужчинами. В нее влюблялись пациенты – евреи, итальянцы, русские. С некоторыми из них она спала. Время от времени употребляла кокаин, продавала таблетки. Ее наркомания еще не зашла слишком далеко, но у девушки определенно были «проблемы».

Мы пытались примирить Фриду с родителями, советовали ей восстановиться в колледже, устроиться на работу, заняться йогой, медитацией, чем-то полезным. Все без толку.

В клинике существовала хорошая традиция – устраивать для пациентов культурные выходы:  водить их в кино, на концерты, дискотеки. Чтобы они, так сказать, учились получать удовольствие не только от наркотиков.

В тот раз мне выпало повести группу на известный стадион «Янкис», где проходил бейсбольный матч.

Кто бывал на стадионе «Янкис», тому не нужно рассказывать, какое чувство там охватывает любого, будь он даже далек от бейсбола: десятки тысяч болельщиков, шум, крики, атмосфера всеобщего возбуждения, азарта. Перед началом матча и в перерывах – очереди к ларькам, где продают пепси, хот-доги и пиво, причем пиво – не в маленьких стаканчиках, а в больших, пол-литровых. Не знаю, где еще в таких количествах и столь массово в Нью-Йорке пьют пиво.

Пациентам, понятно, пить пиво нельзя. Неважно, слабый напиток или крепкий. Хоть один градус алкоголя, хоть сто. Алкоголь есть алкоголь.

Все пациенты, поехавшие со мной на стадион, на этот счет были строго предупреждены еще раз. Фрида была в нашей группе.

Очутившись на стадионе, она тут же завела знакомство с двумя мужчинами лет сорока. Не успел я и глазом моргнуть, как те двое обнимали Фриду, а в руке она держала банку пива.

На протяжении всего матча эти два кобеля уговаривали Фриду уехать с ними. Наверное, она им что-то пообещала, а они и соблазнились легким знакомством со столь миловидной девушкой. Если бы не мои строгие предупреждения, не сомневаюсь, после матча Фрида ехала бы не вместе со всеми нами в автобусе, который развозил нас по домам, а куда-то в другом направлении.

Мне тогда окончательно стало ясно, что девушка ходит по краешку, сама не понимая этого...

Я снова увидел Фриду через полгода после того, как она бросила лечение. Встреча произошла в отделении «Скорой помощи».

Фрида сидела на кровати, закутавшись в госпитальный халат. Ее знобило. Узнав меня, слабо улыбнулась. Меня смутили странные пятна ожогов и полоски порезов на ее шее и руках.

Она рассказала, что познакомилась на улице с мужчиной, который представился биржевым брокером. Он был интеллигентный на вид, даже галантный. Погуляли по городу, затем зашли в бар, пили там пиво и что-то нюхали в уголке. Потом отправились к его друзьям... Фрида очнулась ранним утром где-то под эстакадой метро. Не помнит, что с нею происходило и как она там оказалась. Скорее всего, вместе с пивом ей подсунули какие-то наркотические пилюли, от которых она и отключилась. Одежда на ней была разорвана. Все тело болело.

Понятно, что над девушкой надругались. Но этого мало. Те, к кому она попала в руки, были еще и извращенцами.

Посмотрев на меня, Фрида вдруг приспустила с плеч халат, и я ужаснулся – ее плечи, грудь, спина были в мелких порезах и кровавых ожогах…

А другую девушку – Стефани, нашли убитой в квартире ее бой-френда, торговавшего крэком. Раньше Стефани вместе с ним курила крэк. Но решила с наркотиками завязать и все колебалась, уходить ей от бой-френда или нет? Иначе не получалось, тут либо-либо: нельзя жить с активным наркоманом и наркодилером, оставаясь чистой. Чудес не бывает.

Бой-френда киллеры убили сразу – двумя пулями, в грудь и голову. Стефани сначала изнасиловали, а застрелили потом...

Таково лицо женской наркомании.

Позвольте, а как же любовь? Как же ухаживания, страсти, вздохи? Розы, соловьи?

Да, нужно сказать и об этом. Амур залетает и в наркологические клиники, тем более, что женщин там меньше, чем мужчин, поэтому страсти кипят сильнее.

Любовь в данном случае – это мостик вздохов, по которому галантный кавалер переводит невинную девушку на другой опасный бережок. Преобладающее большинство женщин становятся наркоманками благодаря своим ухажерам. Мужчины знают и могут. Мужчины – это бойцы, добытчики. Они знают, у кого и почем купить и как нюхать. Поначалу они предлагают подружке испытать этот сладкий, безобидный кайфочек.

Предлагают, конечно, не из бескорыстных побуждений, отнюдь нет. У мужчины своя выгода. Хороша работающая жена, которая приносит в клювике денежку. Деньги наркоману ой, как нужны. Но работающая жена имеет серьезный недостаток: ей не нравится, что ты – весь исколотый, худой, неработающий – зачем-то часто и надолго запираешься в туалете. Такая жена вначале ворчит, потом кричит, потом угрожает разводом и, случается, врезает в дверь новый замок или уходит, забрав с собой ребенка.

Зато подруга-наркоманка – это боевой товарищ. Такая поймет. Такая не будет ни угрожать, ни орать. Такая будет помогать. С женщиной легче воровать одежду в дорогих бутиках, ее реже проверяют охранники, у нее и пальцы проворнее, чтобы срезать ярлычки с электронными кодами. Ей, начинающей, еще доверяют, значит, будут одалживать деньги. Кстати, она, преданная подруга, отдаст тебе все, что имеет, даже свои пакеты с наркотой. В большинстве случаев наркоманки хранят верность своим мужчинам, не изменяют им, все от них терпят, все им прощают.

Подругу-наркоманку, если уж совсем приперла к стенке нужда и других средств для добычи денег нет, можно предложить кому-то за деньги. Этим чаще всего и заканчивается история такой романтической любви...

Зато в наркологических клиниках кипят страсти. Женщины, с лихвой хлебнувшие разврата, арестов, избиений, – в клиниках расцветают. Мужчины за ними наперебой ухаживают. Как мы ни призываем пациентов к аскетическому воздержанию, все равно бесконечно возникают любовные интриги. На почве ревности вспыхивают конфликты, грозящие перерасти в драки, в настоящие побоища.

Приходят разъяренные жены: мол, мужа с таким трудом удалось затащить к вам в клинику, чтобы он лечился, а у него, подлеца, тут любовница завелась!

Мужья поджидают в машинах неподалеку от клиник, караулят – чтобы жена не слишком увлекалась лечением, не забывала, что у нее все-таки есть семья и после сессий она должна сразу ехать домой.

Доходит и до разводов, и побоев. Женщин-наркоманок бьют часто. Бьют мужья, бой-френды, просто торчки.

Помню еще одну пациентку – Дилию, из латиноамериканок, даму с очень пышными статями. На психотерапевтических сессиях Дилия часто делилась с нами своим незавидным положением. Ее бой-френд и употреблял, и продавал наркотики. Завязывать не хотел, обращался с Дилией, по ее же словам, ужасно. При этом уходить из ее квартиры тоже не хотел.

Все в группе прониклись к ней сочувствием. Давали Дилии разные советы: тайно переехать в другую квартиру, либо выставить за дверь его вещи и пойти в полицию, взять Order of Protection[6].

Разрабатывались настоящие сюжеты, как в романах: ей предлагали скрываться то у какого-то священника, то на рыболовецком корабле у знакомого капитана. Со священником и капитаном велись переговоры, Дилии готовили побег.

Дилия активно участвовала в разработке всех этих планов. Она обладала очень живым темпераментом, умела и плакать, и смеяться, и сокрушенно вздыхать.

Со временем, однако, это шоу всем стало надоедать: связь с бой-френдом Дилия не рвала. Когда ее спрашивали напрямую, почему же она медлит, Дилия отвечала, что боится. Ведь у него – пистолет.  И сам он – из крутых и отчаянных, ни перед чем не остановится: вздумай она уйти, он может пустить в ход пистолет.

Исход этой истории оказался самым неожиданным. Жертвой едва не стал... сам бой-френд, когда Дилия, с заряженным пистолетом в руках, выпроводила его из своей квартиры, угрожая спустить курок!

Она потом эту сцену долго разыгрывала на групповых сессиях: «Вот так держу пистолет, рука дрожит. Но я ему говорю: «Ах, ты, mother-f...r, вон из моего дома! И забирай все свое барахло!» Рассказывая это, Дилия вставала со стула, выходила в центр зала с поднятой дрожащей рукой, в которой держала воображаемый пистолет, и направляла его на воображаемого бой-френда. Ее большие темно-карие глаза сверкали, губы яростно кривились.

Все пятнадцать человек в группе, плюс нарколог, раскрыв рты, во все глаза смотрели на эту великую женщину.

Она – восстала! Навела на бой-френда заряженный пистолет!

У-ух! Давай, Дилия! Так ему, проклятому наркоторговцу! Так ему, барыге и насильнику! Все восклицали и аплодировали. Аплодировали и те, кто продолжал употреблять, и даже те, кто сами продавали наркотики.

У-ух, Дилия! Давай! Так ему, торгашу отравой!..

Помню, я смотрел на эту шумную публику, которая искренне радовалась победе Дилии. И сделал для себя очередное открытие: что бы наркоманы ни говорили о себе, как бы ни оправдывали свое ползанье на брюхе, все они мечтают восстать, подняться, распрямиться. Просто не верят, что это им удастся.

Конечно, я знал, что никакой сцены с пистолетом не было. Дилия однажды мне в этом тихонько призналась, по секрету. В действительности ее дружок, «этот mother-f...r», ушел от нее к другой женщине, попросту говоря, бросил Дилию. Она тяжело переживала эту измену. Но не хотела оставаться в роли жертвы, в роли покинутой женщины.

Но, зная правду, я все равно разрешал Дилии разыгрывать этот героический спектакль, потому что от него была явная психотерапевтическая польза – как для Дилии, так и для всей группы.

Токсикология. Драма в... сортире

Однажды вместе со мной в туалет зашел некий Вильям. Это был долговязый парень лет тридцати. В клинику попал по решению суда после многочисленных арестов за хранение наркотиков.

Мы о чем-то непринужденно болтали, я дал ему пластиковую баночку и...

Моя рука застывает над белым листом бумаги. Не знаю, нужно ли вообще говорить об этом. Тема – совершенно не литературная. Как же быть?

Эх, хорошо было поэтам и прозаикам в прошлые века, когда предметом их стихов и романов были леса и дубравы, караваны  журавлей над родными полями. Розы, соловьи...

Где же вы, журавли и соловьи? Куда улетели? Неужели покинули нас навеки? Неужели настолько изменилась жизнь, что читатель больше не наслаждается трелями литературных соловьев, не вдыхает аромат роз, а по воле автора входит, извините, в обыкновенный сортир, где ему сейчас будут рассказывать о том, как пациенты сдают мочу? О времена, о нравы! O tempora, o mores!

Да, пожалуй, для литературного произведения – это не тема. Искусство должно заниматься душой человека, и ничем другим.

Однако эта книга не является беллетристикой, и предмет нашего исследования – специфический. Наш главный герой – наркоман, и мы пытаемся разобраться в этом непонятном и страшном явлении – наркомании.

А токсикологический тест, или, попросту выражаясь,  сдача мочи на анализ –  один из важных элементов лечения наркозависимых.

Можно даже сказать так: лечение наркомана/алкоголика происходит не только в кабинете нарколога, не только на собрании «АА», не только в церкви или синагоге (если наркоман – человек религиозный). Туалет – место не менее важное: здесь решается будущее, здесь спадают с лиц маски, тайное становится явным.

Можно даже рискнуть, сделав и такое заявление: «чистая» или «грязная» моча является показателем успеха в лечении.

Хотя все гораздо глубже и сложнее, нельзя же, извините, низводить человека, со всеми его взлетами и падениями, с его внутренней борьбой, – к столь грубой, примитивной формуле: «чистая или грязная у него моча?»

Но, увы, такова реальность – часто все сводится именно к токсикологическому тесту. Что слова? Мы-то знаем, как умеют наркоманы плести словесные кружева, какие они мастера давать клятвы, толкать речи. Они уже столько раз клялись, а потом  нарушали свои клятвы, что их словам – грош цена. Отныне мы верим только тестеру. Тестер не врет.

Существует множество типов токсикологических тестеров: в виде пластмассовых белых палочек, в виде баночек со специальной разметкой, в виде бумажки, которую кладут на язык. Результаты тестов определяются и в лабораториях, куда ежедневно из многих клиник города доставляют баночки. Наличие алкоголя в организме показывает специальный прибор – Breathalizer, попросту выражаясь, – трубка, в которую дуют. Тестеры есть в каждой наркологической клинике, их продают в аптеках, их можно заказать онлайн.

Любой наркотик, между прочим, остается в моче определенное время. Скажем, алкоголь – не более 24-х часов, кокаин – трое-четверо суток, марихуана – около месяца. Наркоманы всю эту «кухню» хорошо знают, большой науки в этом нет.

Но вот в чем наука, даже искусство – это в умении подсунуть  наркологу чужую –  «чистую» – мочу, в случае, если твоя – «грязная». И тут мы вступаем в таинственную область... Однако все по порядку.

Итак, мы зашли с Вильямом в сортир, я вручил ему пластиковую баночку, чтобы он туда отлил, а сам стал у него за спиной.

Подойдя к писсуару, Вильям расстегнул ширинку:

– О, булавка! Передо мной тут был какой-то мастер, – пошутил он. В наркологических клиниках Вильям не был новичком, поэтому обыкновенная металлическая булавка, лежавшая в писсуаре, ему сказала о многом.

Первое время у меня вызывали недоумение презервативы в сортирах наркологических клиник. Да-да, использованные презервативы там часто валяются на полу, в урнах, писсуарах. Сколько я ни напрягал фантазию, никак не мог взять в толк, откуда они здесь, и главное – зачем? Ведь нельзя же предположить, что в туалетах наркологических клиник с такой неслыханной силой процветает сексуальная жизнь.

Все объясняется очень просто: в презервативах «грязные» пациенты приносят чужую «чистую» мочу (fake urine). Это испытанный, проверенный способ. Подвязывают презерватив к ремню джинсов и пропускают в трусы. Затем, с баночкой в руке, повернувшись спиной к стоящему за спиной наркологу, незаметно вынимают из кармана булавку, расстегивают ширинку и протыкают презерватив. Пс-с...  А потом от этого «хозяйства» избавляются, за ненадобностью.

Вот и валяются в сортирах нарколечебниц булавки и презервативы. И никакой романтикой, никаким сексом тут не пахнет.

В каждой клинике на случай «fake urine» существуют свои правила: в одних местах за такой фокус сразу направляют в закрытый стационарный рихэб, в других – могут и пожалеть на первый раз.

***

Очень редко пациент признается в том, что он «грязный». Чаще всего утверждает, что «чистый», даже если это не так. Зато какие страсти потом кипят в сортире, какие драмы, когда выясняется, что «чистый» – совсем не чистый, а очень даже «грязный». Какие громкие речи произносятся! Вранье льется рекой. Якобы и тестер неправильный, и нарколог  оскорбляет своим недоверием, стоит, вражина, за спиной и заглядывает через плечо.

Сколько раз мне приходилось выслушивать от возмущенных пациентов, пойманных на фокусах с мочой, обвинения, что я – и расист, и извращенец, и хуже полицейского (много чего нового узнавал о себе).

Наркоман, понятно, нервничает неспроста: ставки этого теста для него очень высоки.

…И все-таки: как это унизительно! Тебе не верят до тех пор, пока не опустят пластиковую палочку тестера в баночку, куда ты только что помочился. И до тех пор, пока эта палочка в баночке, пока идет химическая реакция, ты – под вопросом.

Наверное, ни в какой иной сфере столь беспощадно не ставится вопрос о ценности Человека, –  на основе одного минутного теста. Так эта тоненькая красная полоска подводит под судьбой человека жирную черту...

«Время пи-пи» – шутя, называют пациенты этот тест.

***

Токсикологический тест привносит двусмысленность и в работу нарколога.  Представьте: Вы провели с пациентом сессию, беседовали с ним о серьезных, важных вещах, скажем, обсуждали его конфликт в семье или его духовные поиски. Такое впечатление, что между вами – полнейшее взаимопонимание и абсолютное доверие. И вот после сессии, вместо того, чтобы поблагодарить пациента за откровенность и пожать ему руку, Вы вручаете ему пластмассовую баночку: «Время пи-пи, мой друг».

И только там, в сортире, окончательно выяснится, действительно ли пациент делился с Вами наболевшим и позволил войти в его внутренний мир. Или же попросту пудрил Вам мозги, водил какими-то огородами, вместо того, чтобы решать главный, насущный для него вопрос: почему он опять употребляет?

...Неразрешимую загадку задает наркологу пациент, этот сфинкс с задумчивыми, честными глазами. И нарколог всякий раз ждет ответа – не только из уст пациента, но и от пластиковой палочки:  Кто врет? Кто говорит правду? Ответит ли ему сейчас палочка тоненькой красной полоской?

Иными словами, нарколог попадает в некий фантастический мир, где он одновременно и верит, и не верит. Да, он сочувствует пациенту, верит ему. Ведь в этом основа лечения – вернуть наркоману чувство доверия. «Мне уже не верит никто. Но хотя бы Вы, нарколог, поверьте. Вам за это деньги платят, чтобы к Вам пришел всеми отвергнутый человек, и ему поверили».

Верит ему нарколог. Что-то подсказывает, объясняет. Но неким другим, параллельным сознанием и не верит.

Потому что впереди – «Время пи-пи».

Родители. Русские «идише мамэ»

Пожалуй, нет на свете веселее публики, чем наркоманы! Как бы низко их судьба ни опустила, за какие бы облака ни забросила, они все равно найдут возможность посмеяться. Их жанр – не трагедия, а трагикомедия. Ни в каком другом месте – в театре, кино, даже в цирке – так часто не гремит хохот, как в наркологических клиниках!

Все это очень странно, поскольку вряд ли в каком-либо другом месте собрано в таком обилии горя, в различных его проявлениях. Ткни с закрытыми глазами в любого наркомана – не ошибешься: услышишь историю надругательств, драк, арестов, болезней, попыток покончить с собой...

Но гремит, гремит в лечебницах хохот. И непонятно, приписать ли это легкомыслию наркоманов, их несерьезности, или же, напротив, их жизнестойкости.

...В этом причудливом мире, однако, есть категория людей, которые не смеются. Они очень редко шутят, собственно, не шутят вообще. Шутка, юмор, смех – не входит в сферу их жизни. Уже не входит, хотя, быть может, когда-то они были жизнерадостными людьми, с хорошим чувством юмора.

Но их жизнь изменилась. Изменилась так, что светлого и веселого в ней почти ничего не осталось. Они лишь изредка улыбаются. Причем, по одному-единственному поводу: когда сын сообщает, что сегодня ровно месяц, или полгода, или год, как он «чистый»!

Вот тут-то радости! «Чистый!» Губы отца или матери трогает улыбка. Впервые за много лет. Но до чего тревожно на душе! «А вдруг на радостях сорвется? А где он сейчас, в эту минуту? Не побежал ли опять к дилеру?»

И хватает отец или мать трубку телефона, спешит позвонить наркологу в клинику или кому-то из «АН», чтобы убедиться: сын (дочь) в порядке...

Наследственная ли болезнь наркомания/алкоголизм? Скорее всего, да. Хотя последнего слова по этому вопросу наука еще не сказала, «нарко-ген» пока не найден. Ищут. Но достоверно известно, что дети алкоголиков/наркоманов часто идут по стопам родителей.

Впрочем, от этой беды не застрахован никто, будь твои предки до пятого колена трезвенниками. Никто, никакой ученый или врач, не знает, почему из двух братьев, выросших в одинаковых условиях, один всю жизнь умеренно употреблял алкоголь/наркотики, а другой пошел штопором вниз.

Почему так случилось? Где было слабое звено? Кто виноват?

На последний вопрос у родителя ответ уже есть: я виноват. Моя вина в том, что сын или дочь стал(а) наркоманом. Я не доглядел. Не додал. Не уделял.

И начинает родитель себя казнить. Казнь эта не публичная, не на миру. Казнь тихая, невидимая, отчего, наверное, еще страшнее.

Впрочем, казнь – это последний акт. До казни еще предстоит долгий путь тревог, непонимания, прозрения. Родителям еще придется пройти не один круг, прежде чем они спустятся вслед за своими детьми в этот ад.

Ведь многие родители вообще не имеют ни малейшего представления о том, что такое наркотики: не знают, как они выглядят, сколько стоят и где их берут. Потом, когда на многие странности в поведении ребенка, на загадочные пропажи денег из дома, на многие «почему» появляется ответ, и ответ единственный, родителям невдомек, что их путешествие только начинается.

И вот уже пришло время отправляться в нарколечебницу. Нет, не детям, дети (им по 20-25-ть лет) пока гуляют по районам, угоняют машины, обворовывают магазины, подделывают врачебные рецепты, словом, заняты.

Первыми порог наркологической клиники обычно переступают родители. Приходят вечером, когда уже темно, чтобы, не дай Бог, случайно никто из знакомых не увидел. Иногда просят впустить их через черный ход или по лестнице пожарного выхода. Это же такой стыд, такой позор!

Помогите! Что делать? Не  давать ему денег? Заставить работать? Проверять его карманы? Но мы итак все это делаем – не помогает.

Риторический вопрос: кто виноват? – уже не задается. Теперь важно другое: нужно, чтобы сын (дочь) пришел в нарколечебницу. Здесь врачи, медсестры, психотерапевты. В офисах компьютеры, на полках толстые книги. Как же затянуть его, непутевого, сюда? И потом можно будет спать спокойно.

Не догадываются, что спать спокойно им не придется очень долго, даже если сын или дочь переступят порог самой лучшей в Нью-Йорке наркологической клиники (некоторые находят для своих детей лечебницы в других штатах или даже за границей).

Какое разочарование, однако, ждет впереди. После первых безрезультатных попыток  родители начинают сомневаться. Получается, зря я им поверил, – думает несчастный отец. Все их красивые слова и дипломы в рамочках – обман. Эти врачи ничего не могут.

Незаметно для себя родители тоже заболевают. Наркомания – болезнь заразная, не может болеть только один, эпидемия захватывает и родных.

В наркологии часто говорят о «созависимости». Это  такое нарушение, когда человек перестает интересоваться своей собственной жизнью и полностью переключается на болезнь другого. Все сделаю, ничего себе не оставлю, собственную душу готов отдать, лишь бы спасти родного сына или дочь!

Созависимость не менее страшна, чем наркозависимость. Кстати говоря, созависимость поддается психотерапевтическому воздействию даже слабее, чем наркомания.

Созависимый от своей болезни не получает ничего, кроме разрушения. Наркоман – тот хотя бы иногда кайфует. А от чего может «торчать» потерявшая голову мать?

…Перед моими глазами стоит Меир, семидесятилетний американский еврей, который пытался спасти своего тридцатидвухлетнего сына Фрэнка.

В первый раз Фрэнк появился в клинике под нажимом отца: Меир видел, что с сыном что-то неладное. Фрэнк злоупотреблял сильнодействующими психотропными таблетками, покупая их на стороне. У него разладились отношения с девушкой, грозили уволить с работы.

Я предупреждал Фрэнка, что он играет с огнем, что таблетки к добру не приведут, а только создадут новые проблемы. Однако Фрэнк меня не слушал, доказывая, что «колеса помогают ему немного расслабиться».

Затем они (отец и сын) исчезли и объявились годика через два. К тому времени Фрэнк, уже оставив эксперименты с таблетками, перешел на уколы героина.

Теперь он имел вид безумца:  глаза бегали, руки были в страшных абсцессах; он не мог спокойно сидеть и минуту. Прижимал к груди потертый дипломат, не желая с ним расстаться. Дипломат, несложно догадаться, был полон пакетиками и шприцами.

Но Фрэнк просил о помощи. Он устал так жить. Он докатился до того, что воровал, где мог, огнетушители и сбывал их перекупщикам. Он – когда-то работавший программистом в престижной фирме!

Я посоветовал ему, для начала, пойти в детокс и почиститься – он колол в день 15-20 ($150-200) пакетов. Пока я подыскивал ему детокс, Фрэнк, достав из кармана иголку, начинал ею расковыривать свои гниющие от уколов раны на руке. При этом блаженствовал – героинщики любят иглу. Прикосновение иглы к их телу доставляет им невероятное наслаждение.

Стоило мне найти отделение детокса и сообщить об этом Фрэнку, как он, прижав к груди дипломат, несся в туалет. Закрывшись там в кабинке, кололся: ведь сейчас его отправят в госпиталь, и он будет вынужден расстаться с героином. Как же он выдержит такое?!

Старик Меир в это время сидел в зале ожидания. Корил себя за то, что когда-то, тридцать лет назад, развелся с женой и в одиночку растил сына. Должен был дарить сыну больше тепла и заботы. Потому-то с Фрэнки и случилась такая беда.

Узнав, что Фрэнка принимают в детокс, Меир, обрадованный, сажал сына в свою машину и вез его в госпиталь.

Фрэнк оттуда уходил в тот же или на следующий день. Лечение от наркомании – дело добровольное. До тех пор, пока не становится принудительным.

Как сейчас вижу старика Меира – низенького, с одутловатыми щеками, он часто носил на голове бейсбольную шапочку. Давным-давно родители привезли в Штаты малолетнего Меира из какого-то еврейского местечка в Украине: в его английском порой проскакивали фразочки на идиш и украинском. Так, дипломат Фрэнка он называл колоритным украинским словом «вализа» (чемодан).

Меир имел натуру прямую, не терпел никакой двусмысленности. Не понимал совершенно, с каким коварным змием имеет дело.

Каждый раз, когда отец с сыном появлялись в моем кабинете, и мы втроем думали-гадали, как быть, Меир говорил:

– Всё, сынок, с этой минуты забудь прошлое и давай-ка жить по-новому. Я не буду тебе припоминать, сколько ты украл у меня денег. Я знаю, Фрэнки, ты отличный парень, умный, добрый, когда-то был классным программистом. Возьми себя в руки. Выбрось в мусорный бак свою дрянную вализу и дело с концом. О’кей?

Фрэнк согласно кивал. При этом «вализу» прижимал к себе еще крепче...

Куда только Меир ни ходил, к кому только ни обращался! И к адвокатам, и в городскую службу здравоохранения, и в специальный Лечебный суд (Treatment court). Искал того, кто заставит сына лечиться. Каждый раз с надеждой показывал мне новую бумажку, где было написано название и адрес очередного учреждения.

Но ему везде отвечали: «Либо пусть ваш Фрэнк сам образумится, либо ждите, когда его арестуют за воровство или владение наркотиками и отправят лечиться принудительно». «Как же так? – недоумевал Меир. – Сын лишился рассудка, может погибнуть от овердоз. Все это видят, но ничего не могут сделать? Надо ждать, пока его арестуют? Не понимаю...»

***

Для таких людей, как Меир, «заболевших болезнью» детей или супруга/супруги, существуют группы самопомощи «Ал-Анон». Эти группы построены по схожему принципу с «АА»/«АН».

Их посещают не затем, чтобы узнать, как помочь вылечиться сыну-наркоману или жене-алкоголичке. Цель иная – узнать, как уберечься самому. Как не разрушить себя наркоманией сына или алкоголизмом жены. Как начать жить не болезнью другого, а жизнью своей собственной.

***

В любой наркологической клинике Нью-Йорка, где есть русскоязычные пациенты, особенно парни 20-30 лет, Вы обязательно увидите немолодую женщину, с безучастным видом сидящую в зале ожидания.

Если Вы хоть немного знакомы с проблемой, о которой мы ведем речь, одного взгляда Вам будет достаточно, чтобы определить: эта женщина не пациентка. Вернее... вечная пациентка наркологической клиники, хотя никогда наркотики не употребляла.

Она может быть замужней или разведенной. Часто имеет высшее образование, полученное еще в России. В Америке она обычно работает бухгалтером или продавцом в магазине, или ухаживает за стариками. Это русская мама, мама русского наркомана. Почему-то именно они выделяются среди других. Русские мамы...

Там, в России, часто с иронией говорили о мамах еврейских – «идише мамэ». Хорошо известен этот, воспетый или осмеянный, персонаж: еврейская мама, помешанная на своих детях. Ради своего ребенка, не задумываясь, примет любые муки.

Но в Америке для меня вдруг открылось, что между русскоязычными еврейками и русскими матерями принципиальной разницы нет! Они все  «идише мамэ». Русские «идише мамэ».

В нарколечебницы, переживая за своих детей, приходят матери любых рас и народностей – белые американки, латиноамериканки, чернокожие. (Уж так повелось, что именно матери, а не отцы, выбирают себе эту незавидную роль. Отцы чаще выступают суровыми судьями и исполнителями своих приговоров – выгоняют детей-наркоманов из дома. Впрочем, некоторые отцы с поистине героическим терпением стараются помочь своим детям. Один пример Меира чего стоит! И все же матери взваливают на себя эту ношу гораздо чаще.)

Но если для всех других матерей полная вовлеченность в наркоманию своего ребенка – явление достаточно редкое, то для русскоязычных мам – это правило. Невозможно себе представить такое, чтобы мама молодого русского наркомана не пришла или не позвонила в клинику поинтересоваться: как у него дела? ходит ли на сессии? «чистый» он или «грязный»?

Она и сама попросит оформить ее, как пациентку – созависимую, чтобы ее тоже лечили. А если ей почему-то в этом откажут, то заявит, что она  наркоманка, злоупотребляет психотропными таблетками, тоже нуждается в помощи специалистов. На все пойдет, лишь бы быть поближе к своему чаду, видеть его каждую минуту и быть уверенной, что чадо сейчас здесь, в клинике, а не на пути к дилеру или в крэк-хауз. (Наркоманский сленг, кстати, они уже давно освоили.)

Конечно, ее можно понять. Муж – жестокосердный, бессердечный, никогда не любил Сашеньку (Витеньку, Володеньку), выгнал его из дому!

Но у мужа свой резон: куда такое годится? Здоровый, понимаешь, лоб, двадцати пяти лет, нигде не учится, не работает, целый день валяется дома на диване или болтается по улицам с дружками, ворует из родительских портмоне деньги, врет, курит и глотает какую-то дрянь, никакие уговоры не помогают. Сколько можно такое терпеть?!

И вот – сын на улице, ключи от квартиры у него отняты. Живи, как хочешь, пока не образумишься.

Кто знает, к каким выводам пришел бы выгнанный из дому сын: может, пошел бы лечиться. А, может, совершил бы преступление, ограбил бы кого-то. Но он не сделает ни то, ни другое. Потому что у него есть... мама. Она его не оставит.

Помню одну такую маму: тайно договорилась с суперинтендантом дома, где жила, заплатила ему, и тот разрешил ее сыну жить на чердаке, – там была небольшая каморка с кроватью. Она носила ему туда, на чердак, еду, одежду и деньги. Муж, разумеется, об этом ничего не знал. Он жалел жену, поддерживал ее, восхищался твердостью ее характера, не подозревая, что на чердаке, над ними, спокойно лежит в кроватке их сынок, обторчанный на деньги, которые жена тайно снимала со своего банковского счета! Зато в семье царили мир и покой.

Каким актерским мастерством обладала эта женщина! Но что творилось в ее душе?..

А другая русская мама в такой же ситуации едва не развелась со своим мужем. Вместе прожили тридцать лет! Муж все-таки пытался сохранить семью. Пришел вместе с женой в клинику, попросил специалистов им помочь.

Больше всего его угнетало вранье жены. Он видел, что она тайно поддерживает с выгнанным из дому сыном связь: исчезает из дому после телефонных звонков даже среди ночи, прячет в кладовках какие-то пакеты с вещами, с банковского счета постоянно снимаются деньги и тратятся непонятно на что. До сих пор он не верил ни одному слову сына, теперь не верил и жене…

Существует и другой тип русских мам, противоположный первому, но вызывающий не меньшее сочувствие. Мамы боевые. Мамы – мужчины в юбках.

Они проверяют у сыновей карманы, когда те возвращаются с улицы и перед их выходом из дома. Заставляют их закатывать рукава рубашек и смотрят, нет ли на руках свежих следов от уколов. Сами вкладывают им в рот таблетку, если таковая выписана врачом, перед этим сами же эту таблетку получив в аптеке. Светят им в глаза фонариком  –  не сильно ли расширены или, наоборот, сужены зрачки? В отсутствие сына обыскивают его комнату, устанавливают по всей квартире видеокамеры… Список мер можно продолжать до бесконечности.

К чему ведет такая охота? Обычно к тому, что сынок становится еще хитрее, изворотливее и подлее.  Да, он зверь, за которым охотится «эта сука» (прошу прощения, цитирую дословно). Но она все равно его не поймает и ничего не найдет: он спрячет пакеты за плинтусом, выплюнет изо рта не проглоченную таблетку, уколется не в руку, а в ногу и т. д.

А маму, родную, любимую, будет еще больше презирать.

Вспоминается  рассказ одного русского парня о том, как он когда-то поехал с матерью в Россию, – она решила, что на родине сына вылечат скорее, чем в Америке. Поехать-то он согласился, но поставил условие: она даст ему деньги на наркоту. Часть наркотиков он использует перед полетом, остальное она сама пронесет в самолет. Он убедил ее, что так будет лучше: ведь в случае, если его на таможне задержат с наркотиками и у него начнутся «ломки», то он будет сильно страдать. А у нее никаких ломок не будет, даже если ее арестуют! Она согласилась. Спрятала тридцать пакетов (300 долларов) в своем нижнем белье – трусах и лифчике, а шприцы лежали в ее дамской сумочке: соврала таможенникам, что якобы больна диабетом и должна делать себе уколы инсулина.

Очень красочно тот паренек рассказывал о своем путешествии в Москву-столицу. Не каялся в том, что превратил родную мать в «мула». Он просто рассказывал историю...

Чего больше  – пользы или вреда – приносит такая материнская любовь?

***

В чем еще схожи русские «идише мамэ» – глухотой и слепотой. Они тебя слушают и не слышат. Смотрят на происходящее и не видят. Упрямо твердят одно и то же: их сыночек-де до восьмого класса хорошо учился в школе, играл на флейте, когда-то занял первое место на математической олимпиаде. Он очень чуткий мальчик. Не такой ужасный, законченный наркоман, как другие.

О, да.

Она может не замечать, а если надо, врать – родственникам, врачам, всему миру. Но не себе!

Пожалуй, нет на Земле большей реалистки, чем русская мать. Ты, нарколог, погоди. Можешь с ней спорить, доказывать ей что-то. А можешь молча выслушивать ее бред о ее чудном сыночке и его «детских шалостях» с наркотиками. Но рано или поздно наступит минута, когда она неожиданно признается тебе в своей самой страшной тайне, которую скрывает от всех: она уже готова к тому, что в любую минуту ей сообщат... Нет, не про то, что сын арестован, – если бы! Она готова к более страшному известию...

Сидят в зале ожидания эти женщины с измученными, безразличными глазами. Они напоминают развалин, человеческих развалин. Нет у них мыслей о мужьях или работе, или о себе; о себе – уж точно не думают. Они думают только о спрятанных где-то пакетах, об одолженных у кого-то деньгах, о медстраховках для детоксов…

***

Перед тем, как закончить эту главу, несколько слов о группе самопомощи «Ал-Анон», созданной в Нью-Йорке теми же русскими мамами.

Они уже узнали и поняли многое. Они хотели спасти своих детей, но получилось так, что им нужно спасаться самим. Для этого они основали группу самопомощи.

Собираются в условленные дни, спрашивают друг у дружки совета, ищут взаимной поддержки. Иногда вместе отмечают праздники, ходят в музеи и на концерты. Словом, стараются жить для себя и быть счастливыми, насколько это возможно.

Как-то раз мне случилось беседовать по душам с одной из них.  Госпожа N. в конце нашего разговора обратила на меня взгляд, исполненный надежды и одновременно какого-то печального смирения. Затем крепко сжала кулачок и приблизила его к своей груди:

– Марк, я должна запретить себе жалость, должна ставить пределы своей материнской любви. Это очень трудно. Но я должна этому научиться…

Доктор, вылечись сам

Сколько уже воды утекло с тех пор, как я вошел в мир наркологии! Вошел, как случайный прохожий, не представляя, какой совершаю шаг. Мог ли тогда знать, что выбрал не просто специальность, а нечто большее?

Я переехал жить в другой район Нью-Йорка, снимал неплохую квартиру возле парка. Сдав экзамен, получил полноценный диплом, дающий право работать наркологом в любой лечебнице США и даже заграницей. Подумывал, не взять ли новую высоту – получить специальность психотерапевта.

Встречался с одной девушкой: Вика, недавно закончила колледж и работала менеджером в одной фирме.

Чем больше я узнавал Нью-Йорк, тем больше влюблялся в этот город. Любил его сырость, туманы, обволакивающие верхушки небоскребов, летнюю стоградусную по Фаренгейту жару с майками навыпуск, осенние листопады, тенистые аллеи, океанские бухты, ветер, слякоть… Нью-Йорк. Нью-Йо-о-орк!..

Но и в «столице мира» я открывал для себя еще один город, о существовании которого не подозревал. Город подпольный, не отмеченный ни на одной карте, но густонаселенный. Мой глаз то и дело замечал молодых мужчин в солнцезащитных очках, очень худых, стоящих на перекрестках, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я видел их и в автобусах, и в метро, когда они пытались украсть что-то из кармана пассажира или залезть в дамскую сумочку. Они, активные наркоманы, работали в магазинах, такси, ресторанах.

Каждое утро поляк-суперинтендант нашего дома подметал тротуар возле подъезда. Он был удивлен, когда я сказал ему, что вот эти пустые целлофановые пакетики, которые он сметает в мусор, – из-под героина (в нашем доме, на третьем этаже, жил парень – мелкий драгдилер, который не только продавал, но и сам подтарчивал).

Я встречал своих пациентов – бывших, нынешних и будущих – в парикмахерских, барах, автомастерских. Конечно, возле ликероводочных магазинов. Я заходил с Викой в дорогой бутик на Парк-авеню и внезапно замечал там свою пациентку, которая украдкой срезает электронные бирки с дорогих рубашек. В баре неподалеку от Уолл-Стрит из туалета выходил мужчина в деловом костюме биржевого брокера, подергиваясь после только что втянутой в ноздрю полоски кокаина. Разбитое правое стекло в чьей-то машине мне говорило о том, что наркоман ночью, разбив стекло, украл из бардачка навигационный прибор и обменял его на пару пакетов. Клерк на почте, оформляющий прием одной посылки чуть ли не полчаса, находился под слишком высокой дозой метадона…

Я далек от того, чтобы изображать Нью-Йорк городом наркоманов. Скорее всего, в «столице мира» их не намного больше, чем в любом другом крупном современном городе.

Но мой глаз отныне выделял этот мир.

Моя очаровательная Виктория, когда мы с ней шли ко мне в гости и я имел глупость делиться своими наблюдениями, однажды заявила: «Если хочешь, чтобы переехала к тебе жить, ищи квартиру в более приличном месте». Правда, Вика смягчила тон после того, как мы с ней прогулялись по району, в котором жила она. Этот район считался благополучным, но и там «моих друзей» (так она их называла) оказалось немало.

***

Бенефиты в госпитале (отпуск, больничные, медстраховка) мне нравились, но зарплата уже не устраивала. Конечно, нельзя было ее сравнить с той, мизерной, которую когда-то получал у Франчески. Но тогда я только начинал, был совсем «зеленым». Теперь же нагрузки и задачи постоянно увеличивались, а зарплата оставалась прежней.

Однако, стоило мне завести разговор об этом с нашим директором, как выражение  его лица сразу менялось. Он показывал мне глазами на последний номер «Уолл Стрит Джорнел», лежащий на его рабочем столе, и начинал жаловаться на то, что, мол, сейчас в стране экономический кризис, страховые компании не хотят платить за лечение, конкуренция между лечебницами сумасшедшая…

В эти минуты директор напоминал мне чем-то Франческу, у которой тоже, когда речь заходила о повышении зарплаты сотрудникам, лицо вытягивалось и перекашивалось на одну сторону.

Шутки шутками, но средняя зарплата рядового нарколога в Нью-Йорке ненамного превышает зарплату обычного клерка. А психологические нагрузки у тех и других несравнимы. Наркологу часто приходится работать с людьми крайне манипулятивными, испорченными жизнью на улице, отсидками в тюрьмах. И в то же время – запутавшимися, страдающими физическими и психиатрическими недугами, никому не доверяющими. Но ожидающими от тебя помощи!

Легко ли не согнуться под бременем человеческого горя, которое ежедневно взваливает на наши плечи профессия?! Нужно постоянно связываться с врачами, чиновниками различных государственных служб, представителями медстраховок, офицерами прокуратуры, родственниками, даже любовницами (любовниками) пациента, – словом, со всеми, кто так или иначе вовлечен в его судьбу. И при этом средняя зарплата нарколога сравнима с зарплатой клерка, который в офисе перекладывает бумажки с места на место или тупо вводит информацию в компьютер, ежеминутно посматривая на часы, – когда же ланч?

Каждый нарколог имеет свою, установленную начальством, норму: сколько пациентов он должен принять в течение дня, сколько провести индивидуальных и групповых сессий. Опять-таки начальство, прежде всего, смотрит на поставленную «галочку» в карточке пациента. Ведь эта «галочка» полетит в медицинскую страховую компанию и вернется обратно с долларами в клювике.

Поэтому нарколог нередко стоит перед выбором: затратить ли ему душевные силы, чтобы «разговорить» пациента и провести с ним в кабинете полноценные полчаса психотерапии, или же поставить в его карточку «галочку» якобы за полчаса сессии, уделив пациенту на самом деле полминуты в коридоре?

Начальство, конечно, в курсе, но закрывает на это глаза. Ведь любая нарколечебница – это и бизнес тоже.

Еженедельно в клиниках проходят совещания персонала, на которых, по идее, должны обсуждаться дела пациентов. Но все присутствующие знают, в чем главный вопрос: «Билл, сколько ты за эту неделю провел сессий? Почему так мало? Надеюсь, ты не забыл, какие у нас нормы? А ты, Тони? А ты, Мэрилин?»

«Галочки», «галочки»… Бизнес. Бешеная конкуренция…

***

Едва ли не каждый день я открывал в наркологии что-то новое: узнавал, как действуют те или другие наркотики на тело и психику, учился распознавать симптомы до и после срыва.

Я больше не пытался втираться в доверие к пациентам, изображая «своего». Убедился, что занятие это безнадежное, да и не нужное. Старался их понять. Понять, почему они срываются, почему гневаются, почему врут. И с удивлением обнаруживал, что под их враньем и гневом часто скрывается... глубочайший стыд. Стыд за свою никчемность, слабоволие, неумение жить, как нормальные люди.

Во мне самом тоже медленно, со скрипом, происходили глубокие изменения. Я становился терпимее, уже не требовал ни от кого мгновенных метаморфоз.  Учился не осуждать.

Это был странный период в моей жизни: происходил явный профессиональный рост и, в то же время, возникло ощущение духовного тупика.

Дело в том, что любая нарколечебница становится местом, вбирающим в себя зло в самых разных обличьях: молодежный бандитизм, домашнее насилие, венерические и психиатрические заболевания, торговля оружием, проституция, тюрьмы – все это, так или иначе, вплетено в жизнь большинства пациентов.

До сих пор я считал себя человеком верующим, христианином. Бог для меня всегда был равнозначен добру, правде, справедливости. Но теперь я усомнился в справедливости и правде, как таковой. Я усомнился в силе и доброте Бога, потому что осознал: зло – неискоренимо, оно существовало и будет существовать вечно, пока существует этот мир. Все человеческие усилия, лечебницы, лекарства – бесполезны, поток горя и страданий может стать лишь чуточку меньше, но никогда не иссякнет.

Как же принять этот мир, если в нем существует неискоренимое зло? Как любить Бога, создавшего такой мир?!..

Эти мысли были до того мучительны, что меня порой охватывало чувство глубокого одиночества. Детская вера в добренького Боженьку пошатнулась...

Единственное, в чем я себе поклялся тогда, – не добавлять свое зло в «общий котел», стараться не привносить новое зло, которого в мире хватает и без меня.

Два блэка

Отдельную главу я решил посвятить афроамериканцам.

Да, мы все, в первую очередь, ЛЮДИ, деление по цвету кожи – расизм. Тем не менее, хочу сказать пару слов о чернокожих – пациентах и коллегах.

Как я уже говорил, наша клиника входила в состав госпиталя, но находилась не на центральном бульваре, где главные корпуса, а в так называемой war zone – военной зоне. «Военными зонами» в Нью-Йорке называют криминогенные районы, где обитают бедняки, армии пожизненно безработных, из поколения в поколение получающих государственное пособие.

«Гетто» – так еще эти районы, причем с некоторой гордостью, называют сами же их обитатели.  «Я из знаменитого гетто «Мальборо»», «Я полжизни прожил в гетто», «В моем гетто вчера была перестрелка…» Это расхожие обороты.

Гетто – это целый мир, целый материк. Гетто разбросаны по всему Нью-Йорку, занимают либо несколько кварталов с многоэтажками, либо, что чаще – огромные пространства, размером с небольшой город. В каждом гетто свои традиции, свой сленг. Жители гетто не считают, что живут в Нью-Йорке. Они крайне редко и только по большой необходимости ездят в другие районы города. Чего они там, в Манхэттене, не видели? Да и какого черта переться, скажем, из Бруклина в Манхэттен, если все необходимое есть в родном гетто: супермаркеты, больницы, аптеки, рестораны, бары, автомастерские, драгдилеры, ликероводочные магазины, школы, детские сады, ночные клубы. В гетто рождаются, получают на детей государственное пособие, в гетто ходят в школу. Первый секс, первый аборт, первая сигарета с марихуаной, первый арест и первый ребенок – все происходит в гетто.

Возле бордюров у дорог там валяются пустые пол-пинтовые бутылки из-под джина и водки. Там гремит рэп. Там часто случаются автомобильные аварии, потому что водители или пьяны, или с тяжелого похмелья. Там стреляют в десятки, а то и в сотни раз чаще, чем в других районах Нью-Йорка.

Приблизительно половина жителей гетто в Бронксе, где находилась наша клиника, были чернокожими, что, в свою очередь, отражалось на расовом составе наших пациентов. Лечились они у нас поколениями: сюда, в клинику, когда-то ходили их родители, теперь подоспела пора лечиться детям.

Со мной они не хотели иметь никакого дела и сразу же требовали заменить им нарколога, потому что я – белый, никогда не смогу понять черного. Для большинства из них белый человек по определению был расистом. Однако директор клиники не всегда шел навстречу их требованиям.

Большинство из них – молодые чернокожие парни лет двадцати-двадцати пяти. Они торговали травой или кокаином, стоя на перекрестках или возле бакалейных магазинов, пока их не накрывали переодетые полицейские. Потом судья, как правило, давал им срок условно и направлял на принудительное лечение: эти парни не только продавали, но и сами курили траву. А на нарко-

точке уже стоял новый продавец.

Понятно, что в клинику эти ребята приходили обозленными, – им было стыдно, что такого крутого парня, который ничего не боится, заставляют лечиться из-под палки. К тому же себя они не считали наркоманами, потому что «в гетто траву курят все».

Некоторые из них под нажимом переставали курить марихуану, но продолжали ею торговать. Приходили они к нам «на лечение» в дорогих кожаных куртках, с золотыми массивными цепями, с фиксами из белого золота на зубах – в их «гетто» это считалось особым шиком.

Почти все они были хроническими наркоманами – курили траву лет с десяти-двенадцати.  Если переставали курить, то начинали крепко пить водку и виски.

Эти парни и не скрывали своего пренебрежительного отношения ко мне. Они выросли на улице и были street smart (обученными жизни на улице), а я был book smart (книжный умник). Между street и book – пропасть.

Помню одного из них – Джеймса. Это был злой парень, глядел на меня исподлобья, выставив вперед широкую нижнюю челюсть.

– Да, я курю траву. Но я уже не продаю, понимаешь, док? Это для меня большой шаг. Ведь продавать траву – моя профессия, мой хлеб. И ты обязан меня за это похвалить, а не тыкать мне в лицо бумагу, где написано, что у меня моча «грязная». Извини, док, но ты ни черта не понимаешь в реальной жизни.

Однажды в разговоре Джеймс упомянул, что когда-то недолго работал в одной фирме по благоустройству парков и эта работа ему нравилась. Я тогда решил потратить на него лишних полчаса: позвонил в агентство, помогающее с трудоустройством бывшим заключенным. Расхвалил им Джеймса, сказал, что он специалист по благоустройству парков и редкий садовод. Ему тут же назначили интервью – в одну фирму срочно требовался работник. Я пообещал Джеймсу, что помогу ему и с резюме.

Джеймс подозрительно покосился на меня  и, что-то пробурчав, ушел. А минут через пятнадцать, неожиданно вернувшись, постучал в дверь моего кабинета.

…– Моя мать была проституткой, курила крэк. Отца я никогда не знал. Меня растила бабушка. Когда я приходил к матери, там всегда были мужчины – ее клиенты. Мать меня ненавидела, говорила, что зачала меня пьяной, помимо своего желания. Когда мне было одиннадцать лет, две мои старшие кузины сексуально надругались надо мной…

Все это Джеймс рассказывал, сидя на стуле, глядя перед собой в стену, и даже не вытирал крупных слез, катившихся по его скуластому лицу.

– Когда я первый раз вышел из тюрьмы и вернулся домой, мать даже не обрадовалась мне. Она была с новым е…арем. Я не увидел нигде в ее квартире моей фотографии…

Такие истории с незначительными вариациями мне приходилось слышать не раз. Даже если кто-то из этих парней не открывался – не позволял стыд, то я и так понимал, из какой он «семьи», родом из какого детства.

***

Как-то раз мне предстояло вести групповую сессию, на которую пришли всего лишь три пациента. И надо же было такому случиться:  все трое – чернокожие, принудительные, поднадзорные. Продолжали курить траву, пить, торговать.

Я «нависал» над каждым из них, угрожая, что позвоню в прокуратуру, и их посадят, если они «не исправятся». Меня они, разумеется, не переваривали. К тому же я с трудом понимал их язык – из-за специфического акцента и криминального сленга наркоторговцев из «гетто». И вот с ними мне предстояло три часа вести психотерапевтическую группу!

Перед началом сессии я вышел из здания клиники подышать свежим воздухом. Посмотрел на тучки в сером небе. «Три часа позора! Боже, дай сил выдержать…»

Началась сессия. Они стали на меня «нападать», едва ли не оскорбляли. Тогда я сказал: «О’кей, ребята. Я вам не нравлюсь. По-вашему, я расист. Я – book smart. Я мужчина. А что, было бы лучше, если бы вместо меня вашим наркологом была чернокожая женщина с роскошной задницей, а? Разве вы тогда думали бы о лечении?»

…Прошло много лет. С того дня я провел наверняка тысячу психотерапевтических групп. Но ни одна из них не может сравниться с той, незабываемой, когда эти трое, что называется, раскрылись: спорили между собой, доказывали что-то друг другу, делились сокровенными мечтами, плакали, хохотали…

Я тоже «вставлял свои пять копеек» в их беседу. Возражал им или соглашался, совершенно забыв про то, что не понимаю их сленг. Все понимаю! Еще и как!

Покидая зал после окончания сессии, Джеймс (он тоже был среди них) дружески хлопнул меня по плечу:

– Доктор, респект! Как нарколог ты все-таки лучше любой черной бабы!

Бычьи хвосты Майка

А еще был Майк, мой коллега, тоже нарколог, шестидесяти лет. Гигант под два метра роста. По его словам, в его жилах текла кровь кубинцев и шотландцев. Может быть. Но кожа у Майкла была черной, как антрацит. Он очень гордился своей семьей: родители его были учителями, братья и сестры, закончив колледжи, занимали должности менеджеров и администраторов среднего звена.

А Майк с девятого класса начал «экспериментировать», поэтому с трудом окончил среднюю школу. Потом – понятно.

Учеба ему в любом случае не давалась: уже «восстав из пепла» – после десяти лет страшной наркомании, вернувшись к нормальной жизни, он попытался наверстать упущенное и пошел учиться в колледж на администратора. Хотел иметь хоть какое-то образование, лишь бы выше среднего. Все-таки мальчик из приличной негритянской семьи. Однако книжная премудрость не шла в голову Майка никак. В конце концов он сдался – бросил колледж со второго семестра.

Но в его голове умещалась и откладывалась обширная, скажем так, культурно-кулинарная информация. К примеру, он знал, что настоящий кофе варят в турке, на горячем песке, и что это пришло с Востока; самые лучшие шашлыки – у греков, а русские обожают салат оливье. Сам же Майк отлично готовил бычьи хвосты! Иногда приносил в клинику громадный чугун, полный порубленных на кусочки бычьих хвостов, с рисом или фасолью, приготовленных в специальном маринаде. Угощал всех.

Всех белых Майк считал расистами. В каждой маленькой несправедливости сразу же находил расовый подтекст.

Действительно, несмотря на солидный рабочий стаж, опыт  и знания, в нашей клинике он занимал должность обычного нарколога, хотя другие, пришедшие гораздо позже него, уже работали супервайзерами.

– Повышают в должности одних только белых и хорошие зарплаты дают только белым. Марк, ты живешь в стране белых расистов, поверь мне. Блэков в Штатах всегда угнетали, нам никогда не позволят здесь быть свободными людьми.

Его не смущало даже то, что хозяином Белого Дома уже второй срок был черный президент. Не смущал его и тот факт, что заместителем директора в нашей клинике тоже был чернокожий.

В силу каких-то непонятных причин черный замдиректора сильно невзлюбил чернокожего Майка. Прессовал его нещадно, и уж явно не по расовому признаку.

Мы частенько запирались с Майком в его кабинете и начинали критиковать порядки в клинике.

– Марк, тебя тоже не повышают в должности. Знаешь почему? Потому что ты иммигрант. Поэтому мы с тобой здесь два блэка, как два раба на плантациях… – он тяжко вздыхал. И вдруг, хлопнув себя крупными ладонями по коленям, начинал хохотать своей же шутке.

На работе, впрочем, Майк не перетруждался. Он постоянно вел войну с начальством. Его сестры работали в каком-то профсоюзе и в горсовете в отделе по делам расовых и национальных меньшинств.

После очередного конфликта с боссами  Майк, мрачнее тучи, ходил по коридорам клиники, гневно сопя и широко раздувая ноздри. Потом, закрывшись в своем кабинете, звонил своим умным сестричкам. Те находили выход из положения в каком-нибудь своде существующих правил. Майк, внимательно их выслушав и сделав пометки в блокноте, по-деловому садился за компьютер. Строчил очередную жалобу директору, делал «сс» в отдел кадров, а заодно предупреждал, что его электронное письмо также получит начальник городской службы по защите прав расовых меньшинств…

Он обладал артистическим даром, устраивал настоящие шоу. Когда был в ударе, то в зал, где Майк вел сессию, собиралось до сотни человек, приходили и врачи, и медсестры. Вся клиника хохотала, да так, что дрожали стены.

Ему можно было доверять. Майк – могила. Собственно, в той клинике он был единственным, с кем я свободно говорил обо всем, зная, что Майк будет держать язык за зубами.

Его сыну Томасу было всего лишь шесть лет, Майк был очень заботливым папашей. Его старшего сына от первой жены когда-то застрелили в бандитских разборках, и Майк всю жизнь чувствовал из-за этого свою вину.

– Вчера укладывал Тома спать, – говорил он мне. – Рассказывал сыну про Бога, про ангелов. Сказал, что когда он окончит школу, через 12 лет, я буду уже стареньким, как дедушка. «Дэдди, но мы же всегда будем вместе?» – спросил Томми. – «Нет, сынок. Дэдди когда-то умрет и оставит тебя. И ты будешь жить без своего дэдди. Так устроена жизнь. Но дэдди всегда будет присматривать за тобой с неба и радоваться за тебя…»

***

Порой мы с ним ездили в Лонг Айленд на океанскую рыбалку с корабля.  Выезжали в два часа ночи, иногда на его машине, иногда на моей.

Как-то раз, сбившись с дороги, очутились в городке Нью Хемпшир, где живут так называемые ВАСП (WASP) – англосаксы, потомки англичан-протестантов, приехавших в Штаты сотни лет назад и заложившие основу американской финансовой элиты. Словом, люди, имеющие реальные деньги, а значит, и реальную власть.

После мрачного, криминального Бронкса, с его грудами мусорных мешков вдоль обочин, Нью Хэмпшир показался городом-сказкой. В три часа ночи там стояли «Бентли» и «Ягуры» с открытым верхом. Были открыты витрины ювелирных магазинов и бутиков мировых брендов. А вот в Бронксе и Бруклине вечером хозяева затягивают металлическими шторами витрины дешевых бакалейных лавок.

Итак, мы очутились в центре этого феерического городка.

– Вон там, видишь, открыто кафе. Выйди-ка и спроси у них, как нам попасть на 272-е шоссе, – попросил меня Майк.

– А ты что, не можешь сам выйти и спросить?

– Нет, конечно. Меня же через пять минут арестуют! Вызовут полицию и арестуют. Прикинь: огромный блэк – в Нью Хэмпшире, в три часа ночи. Ты что?!

О том, что он черный, Майк не забывал ни на минуту. Что в его представлениях о расизме было порождено предрассудками, а что отвечало реальности, – трудно сказать.

О доблести, о подвиге, о… СПИДе

Ранее я рассказывал про тоненькую красную полоску, возникающую на белой пластиковой палочке во время токсикологического теста.

Но есть еще одна роковая красная полоска. Речь идет о тесте на ВИЧ, который делают в некоторых наркологических клиниках.

Техника теста проста: нарколог дает пациенту пластиковую палочку, концом которой пациент касается своей ротовой полости[7]. Затем эту палочку опускают в пробирку со специальным раствором и…

Наступает тишина. Тишина гробовая.

Оба – нарколог и пациент – пристально смотрят на пластиковую палочку в пробирке. Впрочем, они могут в это время о чем-то разговаривать. О мелочах каких-нибудь. Но глаза – прикованы к палочке тестера. Проступит ли красная полоска?

И какие-то, знаете, в это время приходят нехорошие мысли в голову. Почему-то припоминаются случайные знакомства, пьянки на дачах с веселыми подружками. Все прошлые флирты и амурные приключения в эти несколько минут предстают перед твоим мысленным взором в самом гадком, грязном, отвратном виде.

Откуда я все это знаю? Правильно – сам себя протестировал. Закрыл кабинет, взял палочку тестера, перекрестился и…

По моим наблюдениям, в ожидании результата мужчины нервничают сильнее, чем женщины. Вероятно, потому, что по своей природе мужчины – полигамные. Блядуны, то бишь.

У мужчин психика более слабая, хоть они и считаются сильным полом. Не выдерживает у них психика стресса. Весьма чувствительная, ранимая психика. Прошла лишь минута, а мужчина, не переставая пялиться на палочку в пробирке, начинает громко сопеть, надувает щеки, ерзает на стуле. В эту минуту наверняка мысленно дает себе клятву: «Никогда больше, ни за что, ни при каких обстоятельствах, только с ней, с родной женой и ни с кем другим...»

Да, неоценима польза этого теста, скажу я Вам!

В течение нескольких лет я тестировал на ВИЧ не только наших пациентов, но и всех желающих. Скажем, взбрело в голову человеку «с улицы» узнать свой «статус», он заходил к нам, регистрировался и, подписав соответствующие бумаги, «всходил на эшафот теста».

Тогда-то я впервые столкнулся с этим жутким необъяснимым явлением: секс с партнером, зараженным ВИЧ. Секс без презерватива!

Скажем, входила в мой кабинет молодая чернокожая, просила ее протестировать. Я разрывал упаковку с тестером, вынимал из коробочки пробирки, тем временем задавая стандартные вопросы о ее семейном положении, ее сексуальных отношениях с мужчинами и т. д.

– Официально, доктор, я в разводе. Живу с мужчиной, у которого СПИД. Он мне дает деньги и делает дорогие подарки. Вот, смотрите, этот золотой браслетик и этот iPOD последней модели – он подарил. Нет, мы живем открыто, трахаемся без презерватива. Я знаю, знаю, что это опасно и могу заразиться. Поэтому и пришла к вам, провериться. Да, в будущем обязательно. Конечно, учту, приму во внимание... Да, давайте мне эту палочку, как ее засовывать? В рот, да? Вот так, да?

С подобными женщинами мне приходилось сталкиваться настолько часто, что я перестал удивляться их признаниям. (Между прочим, в Нью-Йорке лекции по мерам против заражения ВИЧ читают со второго или третьего класса начальной школы – авт.)

Как ни странно – и это тоже правда – ни у одной из них не было обнаружено позитивного результата! Ни одна из тестируемых мной женщин, на протяжении нескольких лет открыто спавших с больными СПИДом мужчинами, каким-то чудом не «подхватила» этот вирус!

Объяснений этому у меня нет. Возникает неизбежный вопрос: почему, скажите, кто-то провел приятную ночь-другую с малознакомой женщиной (мужчиной), познакомившись где-нибудь на курорте или на круизном корабле, и – попался. А другой фактически продает свое тело за деньги и золотые побрякушки, заведомо рискуя и отлично зная о возможных последствиях, и выходит сухим из воды?

Но почему-то случается именно так. Богу видней...

На одной из полок в моем кабинете стояли коробки с презервативами. Как добрый Санта Клаус от медицины, после каждого теста, произнеся напутственную речь, я всегда предлагал пациентам в подарок презервативы. Мужчины, как правило, гордо отказывались. А вот женщины брали охотно.

Особой популярностью у них пользовались женские презервативы (есть и такие). Одна из моих пациенток работала в эскорт-сервисе: заходя в мой кабинет, девушка одним махом выгребала почти все из моего недельного запаса – для «себя и подружек». Мог ли я ей отказать?

***

Прошло еще немного времени, и я поступил в университет «Fordham» – один из лучших гуманитарных университетов США на Восточном побережье. Решил освоить профессию социального работника с клинической специализацией. Попросту говоря, – психотерапевта.

Многое меня удивляло в американских студентах и преподавателях. В том числе, их открытость в отношении СПИДа.

Ладно, будем откровенны: во многих наркологических клиниках Нью-Йорка преобладающее большинство пациентов – со дна. Дно, конечно, тоже понятие относительное и у каждого свое. Но, коль скоро человек соприкоснулся с наркотой, он катится только вниз, не вверх. А те, кто живут в гетто, наверху вообще никогда-то и не бывали. Простецы, одним словом. Таким поведать миру о своем ВИЧ или «рискованном сексе» ничего не стоит.

Но в университете со мной вместе учились студенты из совсем иного мира. Многие из них работали, занимали должности супервайзеров и менеджеров. Это были образованные, трудолюбивые американцы, далекие до наркомании и криминала. Они любили интеллектуальные дискуссии, интересовались политикой и искусством.

Учебная программа включала предмет «СПИД и психотерапия». Так вот, за время занятий несколько студентов признались, что заражены ВИЧ-вирусом! Они не сообщали подробностей – как, где и когда – но со знанием дела, явно основываясь на личном опыте, высказывали свое мнение о методах лечения, о таблетках, о психологических сложностях, которые испытываешь, когда являешься «вирусоносителем».

Я смотрел на студентов и преподавателей и ни у кого из них не заметил даже намека на осуждение.

Я был поражен! Да, в любом обществе, в любой стране хватает предрассудков и жестокости. Но все познается в сравнении. Какой же колоссальный путь проделала «бездуховная» Америка, чтобы в американском обществе так глубоко укоренились ростки терпимости и гуманности. Можно ли себе представить, чтобы в универе Москвы или Новосибирска студент открыто признался перед аудиторией, что он гомосексуалист, зараженный СПИДом? Да его в тот же день попрут из университета! А все вокруг скажут: «Правильно! Так ему и надо!»

«Спидоносец» Володя

У Володи было худое, умное лицо, сосредоточенный взгляд серых глаз. Средний рост и хорошее телосложение, – в свои сорок восемь был в отличной форме. Во всем его облике чувствовались благородство и твердость характера. Володя мог бы сниматься в фильмах о войне, в роли боевого капитана или майора.

Он был родом из Питера. О том, что Володя болен СПИДом, сначала знали только мы – медперсонал клиники. Причем, Володя был не просто вирусоносителем – ВИЧ, а имел самый настоящий СПИД (уровень его иммунных клеток упал ниже условной отметки, разделяющей ВИЧ и СПИД. – авт.)

Он жил в небольшом приюте при русской православной церкви, где обитали бродяги из России.

Жена выгнала Володю из дому, видимо, устала от него. У них оставалась десятилетняя дочка, к которой Володя, по моему мнению, не испытывал большой отцовской привязанности.

Несмотря на мужественное лицо, прямой взгляд и твердую походку, Володя был не просто мягкий, а необычайно мягкий и совершенно беззащитный человек. Когда говорят, что у человека нет кожи, это о таких, как Володя. Он был плохо приспособлен к жизни, хотя, по его словам, когда-то работал в администрации питерской больницы. Там, в больнице, они с одним медбратом экспериментировали с морфием и таблетками, пуская шприц «по кругу». Как потом оказалось, у медбрата был ВИЧ…

Помимо наркомании Володя страдал и ярко выраженным маниакально-депрессивным синдромом. «Вверх-вниз» – он то надолго впадал в депрессию, неделями молчал, сидел, обхватив голову руками, то вдруг чрезвычайно возбуждался, становился болтливым, даже наглым. Так, во время одного из таких «приливов», его неожиданно понесло: на сессии при всей русской группе он вдруг брякнул, что болен СПИДом! Еще и рассказал в подробностях, как подхватил.

Понятно, все в зале от изумления раскрыли рты. Те, кто сидели рядом с Володей, осторожненько отодвинулись. На всякий случай. Многие стали переглядываться и крутить  пальцем у виска: мол, паря совсем чокнулся. Идиот.

Кто знает? Быть может, Володя устал скрывать эту тайну ото всех? И в какой-то момент ему почудилось, что в таком признании нет ничего ужасного, – любой ведь может оступиться, но если человек уже наказан, то имеет право на милосердие.

Травля началась сразу. Володе перестали подавать руку, предлагать или просить у него сигареты. Больше не заходили с ним в продуктовый магазин неподалеку от клиники. Он превратился в Спидоносца и Спидика. И Педика. Причем эта изоляция была  обусловлена не столько мерами предосторожности, сколько желанием выказать Володе презрение. Особенно в этом усердствовали те, кто только-только вышел из тюрьмы за грабежи и кражи. И русские девушки-проститутки, увы, никак не проявляли христианских добродетелей в духе Сони Мармеладовой, тоже с наслаждением травили Спидика.

Обитатели приюта, узнав, что Володя – Спидоносец, потребовали от священника, чтобы «прокаженного убрали из помещения». Иначе угрожали с ним расправиться.

Священник, видя, что никакие уговоры не помогают, призывам к доброте не внимают, пригласил Володю к себе домой. Накормил, дал ему немного денег и… ступай себе, чадо, с Богом, Бог тебе в помощь…

В дождливый осенний день я повез Володю в одно учреждение в Манхэттене, которое называется  «Мужчины в кризисе» («Men in Crisis»). В этом учреждении помогают гомосексуалистам, заразившимся ВИЧ или имеющим другие серьезные проблемы со здоровьем.

Володя гомосексуалистом не был. Впрочем… никогда не знаешь, на какое унижение порой идет наркоман за пакетик «лекарства», какую черту переступает.

Я предполагал, что в этом учреждении Володе согласятся помочь только в случае, если скажет, что он гомосексуалист. Поэтому накануне объяснил ему нюансы столь щекотливой ситуации: «Скажи им, что ты гомосексуалист, на всякий пожарный, чтобы не было лишних недоразумений. О’кей?» Володя кивнул. С тех пор, как его выгнали из приюта и он превратился в бомжа, его глаза стали гораздо темнее, а сам он молчаливей. Совсем ушел в молчание.

Мы ехали в метро в Манхэттен, я пытался завязать с ним разговор. Но Володя, достав из сумки книжку, углубился в чтение. За полгода знакомства у нас с ним так и не сложились доверительные отношения.

Потом мы поднялись на 17-й этаж небоскреба в Манхэттене. Там Володю зарегистрировал молодой мужчина. Мужчина был приветлив и обходителен, как бывают приветливы и обходительны гомосексуалисты (в данном случае говорю безо всякой иронии и сарказма). Он даже не спросил Володю о его сексуальной ориентации.

Володя остался в приемной, а я ненадолго отлучился в уборную. Там на полке лежали в упаковках одноразовые шприцы, вата, пластырь и резиновый шнурок для жгута (джентльменский набор для тех, кому нужно уколоться, и таким образом снизить риск новых ненужных заражений).

Когда я вернулся, Володе уже объясняли, как добраться до приюта при женском католическом монастыре в районе Гринвич Вилладж.

Гринвич Вилладж известен своими знаменитыми Gay street и Christopher street. Гринвич Вилладж – место обитания людей, скажем так, нетрадиционной ориентации. Район абсолютной свободы, доходящей до извращения.

Когда я учился в университете, к нам на занятия поделиться своим профессиональным опытом приходили полицейские – гомосексуалисты и лесбиянки, несущие службу в районе Гринвич Вилладж. Им там часто приходится сталкиваться с публикой, требующей особого подхода и понимания. Поэтому и копы там особые.

В Гринвич Вилладж еще тусуется богема – писатели, журналисты, киношники. Там известные музыкальные клубы.

Но почему-то редко упоминают, что в Гринвич Вилладж огромное число приютов и богаделен, где нашла свое проявление благотворительность. Гуляя по этому району весной, обратите внимание не только на витрины магазинов, где выставлены наручники и плетки для извращенцев, но и на чудные садики при монастырях и церквях, где под сенью зеленой листвы отдыхают мужчины и женщины странноватого вида, чем-то похожие на бомжей, но не бомжи…

Итак, Володе предложили временно пожить некоторое время в приюте при католическом женском монастыре, где обитали люди, зараженные ВИЧ. А потом пообещали помочь с постоянным жильем.

Мы подошли к подземке.

– Знаешь, Марк… – неожиданно сказал Володя, пожимая мне руку на  прощанье и стыдливо потупив глаза. – Я не спал ни с одной женщиной уже больше года. Со мной ведь не захочет спать даже последняя грязная негритянка. Разве что такая же, как и я, – Спидоносица… Скажу тебе то, чего никто не знает: после того, как меня выгнали из русского приюта, я вышел на набережную, связал себе руки и ноги, лег на бетонный бордюр над рекой… Но не смог. Духу не хватило…

Потом Володя изредка приезжал в нашу клинику. Из Манхэттена до нас добираться занимало больше часа.

Все у него в приюте складывалось нормально. Еда, одежда, тепло. Он даже начал восстанавливать отношения с женой.

…Однажды меня вызвал к себе директор и расспросил про Володю. К тому времени Володя куда-то пропал, и я долго его не видел. Выслушав меня, директор ошарашил меня новостью: жена Володи намерена подать на меня и на госпиталь в суд! По ее словам, отправив Володю в приют в Манхэттене, я тем самым якобы сделал невозможным его лечение в нашей клинике! Не знаю, кто ее надоумил, и чего она хотела добиться. Скорее всего, денег.

Из главного офиса госпиталя тут же прислали адвоката. Володиной жены я никогда не видел, а если бы увидел, то разорвал бы на куски. Она, значит, когда-то выперла его из дома, зная, что муж рискует пропасть на нью-йоркской улице, потом приняла его обратно. А теперь требует денег!

Я страшно разозлился и на Володю. Жена – жадная, бессовестная сука, понятно. Но он-то почему ее не остановил?! Ведь знает же, что я помог ему устроиться в тот приют в Гринвич без всяких задних мыслей, а не потому, что хотел от него отделаться.

Не знаю, к каким юридическим уловкам прибег адвокат, пригрозил ли ей ответным иском за шантаж, но через пару месяцев директор сообщил мне, что все улажено, до суда дело не дойдет.

…В последний раз я встретил Володю совершенно случайно, на одной запруженной развилке, когда остановил свою машину на светофоре.

Он просил милостыню у водителей. Я открыл окно и, не выходя из машины, окликнул его.

Мы сели с ним на скамейку возле набережной. Перед нами блестел Гудзон, по которому скользили катера и яхты. Был солнечный майский день.

Пепельно-коричневая борода Володи топорщилась, лицо было покрыто морщинами, на руках было множество ссадин. Он выглядел как старик.

Я ни о чем его не спрашивал. А что тут, собственно, спрашивать? И так все ясно. Я дал ему двадцать пять долларов – все, что было в кармане.

– Только смотри, не пропей эти деньги. Вернее, постарайся пропить не все, – поправился я.

– Конечно, все не пропью, – ответил он и, улыбнувшись, посмотрел мне в глаза.

И почему-то у меня вдруг возникло ощущение уверенности в том, что только сейчас, в эту минуту, мы наконец поняли друг друга. Странно, но я почувствовал, что сейчас могу свободно, не чинясь, рассказать Володе о своей жизни, – о своем одиночестве, о своих заботах. К тому времени я расстался с Викой, на работе начались серьезные конфликты с коллегами, у отца в России случился второй инфаркт. Все как-то навалилось…

– Знаешь, Марк, что главное в жизни? – неожиданно спросил Володя, будто угадал мои мысли. – Главное – не падать духом. Даже если тебе очень хреново, пой, танцуй, но духом не падай. Отчаянье – самое худшее, что может быть.

От его нестиранной одежды исходил дурной запах.

– Ну а ты, Марк, как живешь-можешь? Как на работе? Ты женился?

Его и в самом деле, я это видел,  интересовало, как я живу.

Романсеро Хуана

Хуан был поэтом.  Поэтом от Бога.

Мулат, помесь чернокожего и пуэрториканца. Крепкий, плечистый мужик лет пятидесяти, с круглым, мясистым лицом и большими влажными темно-карими глазами.

...Он выходил перед собравшимися в зале пациентами, держа в правой руке лист бумаги с новым стихотворением. И начинал декламировать, в такт помахивая свободной рукой:

«Это дом на Misery[8] стрит.

Там ни одно окно не горит.

На улице Отверженных нет фонарей.

Там место встреч одиноких людей.

Там можно порою услышать смех,

Но чаще ругань на всё и на всех.

Я сам сидел там с бутылкой в руке

И, надравшись, как черт, курил потом крэк…»

Его стихи были удивительно ритмичны. Он писал о странниках (не бомжах), о людях, имевших светлые идеалы, но волею судеб очутившихся в чуждых для себя темных местах. Это были стихи-молитвы. В каждом из них он обращался к Богу, но не с жалобой или обидой, а с мольбой и вопросом.

Прочитав последнюю строку, Хуан умолкал и, оторвав глаза от листа бумаги, выжидающе смотрел в зал.

– Бра-во! Бр-ра-во!..

Хуан смущенно обводил глазами аплодирующий зал. И вдруг этот пятидесятилетний мужчина улыбался, как самый счастливый на свете ребенок...

***

Отлично помню день, когда Хуан впервые переступил порог моего кабинета. Вошел уверенной походкой и, смерив меня испытующим взглядом, попросил протестировать на ВИЧ его и его герл-френд, которая ожидала в приемной.

– У меня СПИД, я это знаю, – сказал он напрямую. – Уже почти пятнадцать лет как у меня вирус.

– Понятно, – я начал распаковывать тестеры и коробочки с пробирками.

Хуан решил завязать с наркотиками и начать «правильную жизнь». Будет ходить в нашу клинику на лечение. Еще ему, как вирусоносителю,  нужно встать на учет и регулярно проверяться в госпитале, в инфекционном отделении. Но, чтобы ускорить дело и избежать лишней волокиты, ему требовалось от меня направление.

Полгода назад Хуан освободился из тюрьмы, сидел за ограбление магазина. ВИЧ подхватил в Германии, в Нюрнберге, где когда-то проходил военную службу как американский пехотинец.

– Мы, американские солдаты, имели тогда полные карманы денег. Поэтому нас очень любили немецкие женщины, – он хмыкнул. – Там, в Нюрнберге, да и по всей Западной Германии, было полно борделей, мы их посещали целым взводом. В борделе я и получил эту медаль…

– А что насчет твоей подруги? – спросил я, сделав последние приготовления для теста.

– С ней вот какая история. Хорошая баба. Правда, курит траву. Мы с ней живем уже почти полгода.

– Надеюсь, с презервативом?

Хуан отрицательно покачал головой.

Немного погодя в кабинет вошла мулатка лет 23-х, стройная, с длинными ногами и большими золотыми серьгами в ушах. Супер-модель!

Я объяснил им, что нужно делать, как водить палочкой в полости рта, и сказал, что результат будет известен через несколько минут.

– Пошли покурим, – предложил Хуан своей подруге, когда они оба вернули мне палочки тестеров.

– Пошли, – согласилась она.

Оставшись в кабинете один, я тупо смотрел на эти две белые палочки в двух пробирках. На одной из них уже проступала тоненькая, еще блеклая светло-красная полоска. Это была палочка Хуана. Собственно, иного результата от этой палочки ожидать нечего. Он же сам признался, что болен СПИДом уже давно. Но что с его красавицей? А вот как сейчас вдруг и она окажется зараженной? Дура! Круглая дура! И зачем он ей сдался? Со СПИДом. Из тюрьмы. Наркоман.

Неужели сейчас мне предстоит сообщить ей страшную новость? Придется ее утешать, успокаивать, обнадеживать? Подобное чувство, наверное, испытывает хирург, которому предстоит сообщить родным, что больной скончался во время операции…

Они постучали в дверь – Хуан и его веселая подружка. Я с облегчением сообщил ей, что у нее все отлично, просто замечательно.

– Все в порядке, мэм. Видите, это ваша палочка – красной полоски, слава Богу, на ней нет. Но впредь, пожалуйста, будьте осторожны, ведь вы же понимаете, открытый секс… меры предосторожности… презервативы…

Она не спорила, кивая головой. Из чего я заключил, что мои советы летят мимо ее прекрасных ушей.

В какой-то момент я повернулся к Хуану.

Он осторожными шажками подошел к столу и, собравшись с духом, посмотрел на палочку своего тестера с жирной красной полосой. Он – надеялся! После пятнадцати лет – все-таки надеялся! Зная, что СПИД никуда не улетучится, не исчезнет из его организма.

Вот как глубоко в нас сидит надежда! Не умирает надежда вопреки всем доводам разума! Даже если мы знаем, что это невозможно, даже если не верим, если даже смирились – все равно!..

Нельзя на человека махнуть рукой и поставить на нем крест. Уж лучше делать вид, что еще не все у него потеряно.  Щадить.

Хуан перехватил мой взгляд. Смутился. Грустно улыбнувшись, промолвил:

– Да, чудес не бывает…

Он обладал редким обаянием, шармом. Особенно был хорош, когда улыбался. Впрочем, эта его лукавая и одновременно простодушная, обезоруживающая улыбка вызывала у меня противоречивые чувства. Я не мог избавиться от мысли, что Хуан использует ее как оружие, перед которым не может устоять впечатлительное женское сердце.

Как всегда, я спешил с выводами. Прошло время, и Хуан пожаловался мне, что, сколько ни пытался, не может заниматься сексом с презервативом. Не получается, и все тут. Он даже просил врача, чтобы ему выписали «Виагру». В расчете, что «Виагра» решит проблему.

Но его поэтическая натура противилась всему искусственному. Стоило Хуану надеть презерватив (извиняюсь за натуралистические подробности), как член тут же терял свои боевые качества.

Хуан повел себя по-джентельменски и тогда сам предложил своей красавице расстаться с ним, хотя успел к ней привязаться. Не хотел подвергать ее риску. Однако она не желала с ним расставаться! Ради своего возлюбленного даже пыталась бросить курить траву, представляете?! Хуан ей поставил такое условие, и она согласилась. Оставить любимую пахучую траву ради больного СПИДом Хуана! Правда, с травой у девушки ничего не получилось, но попытка была.

Хуан был заботливым сыном, трепетно опекал свою пожилую мать, с которой вместе жил. Он был младшеньким в семье, и, как у многих пуэрториканцев, мать была главной фигурой в пантеоне его святых.

Потом у Хуана появилась новая герл-френд. Тоже младше его вдвое. Тоже мулатка, с потрясной фигурой, стильная и с золотыми серьгами. И тоже  без презерватива…

Его стихи мне часто напоминали поэзию Гарсиа Лорки, романсеро, с частыми рефренами и неожиданными концовками. Одно из любовных стихотворений Хуана меня до того поразило своей мелодичностью, что я, неожиданно для себя, без всякого усилия перевел его на русский. Потом прочел перевод Хуану:

«И в каждом слове, и в каждом звуке

Твоя разлука,

Моя разлука.

В стреле Амура на тонком луке

Моя разлука,

Твоя разлука.

И в крике птицы, летящей с юга,

Приказ мы слышим

Забыть друг друга.

В холодной дымке над свежим лугом

Мы после смерти

Найдем друг друга».

Хуан сосредоточенно слушал, закрыв глаза. Старался уловить и прочувствовать оттенки звучания русского стиха. Счастливый невероятно…

Врачи и шаманы

Вот уже треть книги одолел терпеливый читатель. Наверняка ждет, когда же автор раскроет карты. О’кей, автор убедил: наркоман – человек несколько иного склада, не такой, как все. Пусть так.

Все равно непонятно: почему он употребляет? Почему наркомания косит своей смертельной косой, не переставая, с утра и до ночи? И не только в неблагополучных «гетто», но и в самых престижных, респектабельных районах?

И в чем же заключается суть лечения? Какие-то разговоры, беседы тет-а-тет, собрания «Анонимных Наркоманов», где тоже  одни только разговоры. В чем же смысл этой говорильни? Ведь яснее ясного: человек должен, собрав волю в кулак, перестать употреблять всякую дрянь, будь то водка, колеса, героин или трава. Собрать волю в кулак и перестать. О чем же еще говорить так долго? Часы. Дни и месяцы. Годы. Десятки лет! И все об одном и том же. Где же ответы на эти вопросы?

Для начала – немного теории.

Что такое наркомания/алкоголизм? Это хроническая болезнь, которая характеризуется срывами. Наркотики/алкоголь приводят к необратимым изменениям в работе головного мозга, нарушая психику и повреждая абсолютно все органы.

Став однажды зависимым от наркотических веществ, человек остается с этой зависимостью пожизненно, невзирая на количество «чистого» времени, когда он не употреблял. Иными словами, даже спустя десять или двадцать лет неупотребления, он все равно остается зависимым: первая выпитая рюмка или один укол в течение нескольких недель легко вернут его в ту же яму, из которой он с таким трудом когда-то выкарабкался. У алкоголиков/наркоманов по этому поводу существует поговорка: «Свежий огурец может стать малосольным. Но малосольный огурец уже никогда свежим не станет».

Кого можно считать алкоголиком/наркоманом? – Такого человека, которому, во-первых, употребление наркотических веществ приносит разрушения в семье, на работе, со здоровьем и т. д. Но, невзирая на это, он все равно продолжает употреблять.

Скажем, кто-то попался за вождение машины в нетрезвом состоянии. Оплатил штраф, услуги адвоката, на время лишился водительских прав. Но пить продолжает. Конечно же, он не алкоголик. Это вы все вокруг – алкоголики. Это – полицейский, гад, составил лживый рапорт и заставил дуть в какую-то левую трубку. Это судья был слишком строг.

Потом из-за его пьянства уходит жена. Понятно, кто виноват – не водка, конечно. «А ты поживи с такой женой, как моя, и попробуй не запить!» Короче, жена ушла, забрав детей, – теперь можно, наконец, выпить по-человечески, спокойно и не прятать бутылки по шкафчикам или в карманах. Потом уволили с работы – босс скотина, и говорить нечего. И так далее, вплоть до белой горячки…

Во-вторых, наличие абстинентного синдрома. То есть, после употребления наркотиков/алкоголя человек всегда испытывает физиологическую и психологическую ломку: головную боль, высокую потливость, нервозность, подавленное состояние и т. д.

И, в-третьих, повышение толерантности: для получения того же кайфа  дозу наркотика/алкоголя приходится постоянно увеличивать.

Вот, собственно, и вся диагностика, вся мудреная наука. Любой из нас, задумавшись над тремя вопросами: 1) Испытываю ли я всегда после употребления наркотиков/алкоголя физическую и психологическую ломку? 2) Повышается ли моя толерантность к наркотическим веществам? 3) А главное: продолжаю ли я пить/употреблять наркотики, невзирая на принесенные ими в мою жизнь разрушения? – будучи предельно честным перед собой, может самостоятельно поставить себе диагноз.

***

Теперь – о лечении[9].

Сейчас самое время сделать историческое заявление: ЗНАЮ! Знаю, как легко и сразу вылечить любого!

Рискую потерять читателей, дошедших со мною до этой страницы. Все же громко скажу: НЕ ЗНАЮ. Не владею никаким простым и легким средством.

Существует мнение, что единственный верный способ – это выгнать (или пригрозить выгнать) наркомана из дома.

Однако это средство не всегда производит «лечебный» эффект. Иногда работает, иногда нет. А порой эффект получается противоположный желаемому. Во-первых, не каждый родитель (или супруг) способен пойти на такой радикальный шаг. Родной человек все-таки, не собака. Как же его выгнать из дома?

Во-вторых, даже очутившись на улице, наркоман не обязательно перестанет торчать. Весьма вероятно, что случится обратное: начнет употреблять еще больше, утратит навыки общежития, быстро криминализируется. Или его убьют свои же, за пакет героина или камешек крэка...

Что предлагают врачи? Некоторые применяют «кодирование», делают наркоманам/алкоголикам специальные уколы. «Подшивают» им ампулы. Случается, что это помогает. Но тоже не всегда и не всем. В клиниках пациенты порой задирают футболки, показывают шрамы от когда-то вшитых ампул. Все тело в шрамах от тех ампул…

К врачам подключились экстрасенсы и гадалки. Шаманы очень популярны. Жгут свечки, шепчут заклятия, звякают священными тарелочками.

Замечу, что в наркоманском мире большим спросом пользуются различные мифы и сказки. Из уст пациентов то и дело слышишь рассказы о всемогущих хилерах, о каких-то заморских целебных зельях и чудесных исцелениях. Среди прочих популярным у них остается миф о нейроне, найденном в неком участке головного мозга, в какой-то извилине. Якобы этот нейрон напрямую связан с наркозависимостью, и ученые недавно изобрели средство, чтобы этот нейрон нейтрализовать.

Подобная любовь к небылицам объясняется просто: не все наркоманы готовы трудиться над своим лечением. Многим хочется всего и сразу. Хочется чуда.

...Однажды я направил своего пациента N. в закрытый рихэб. Первое время N., следуя всем правилам того рихэба и советам наркологов, оставался чистым. Через полгода ему уже разрешали самому, без сопровождения, покидать лечебницу, чтобы посещать курсы водителей траков. И вот, по прошествии семи месяцев, не закончив годовой курс лечения, N. однажды оттуда вышел, но обратно уже не вернулся. Бывает. Жаль, конечно.

Спустя некоторое время я случайно встретил его, ранним утром возле станции сабвея. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: N. курит крэк и курит круто. Мы поздоровались. Я ожидал, что N. попросит у меня денег. До чего же плохо я думаю о людях! Он посмотрел мне в глаза так жалобно, будто выброшенный на зимнюю улицу щенок:

– Марк, скажи, что делать, чтобы не торчать? – спросил он и замер в тревожном ожидании ответа.

Подумать только! Полгода парень находился в рихэбе, где пациентам постоянно разъясняли, что нужно делать, чтобы не торчать. Каждый день по восемь часов (!) он проводил на психотерапевтических сессиях – индивидуальных и групповых. И вот, после всего этого, холодным зимним утром, остановив меня возле шумной станции метро, ждал, что сейчас я открою ему великую тайну. Поведаю, где лежит волшебная палочка. Свершу чудо. А парень был совсем неглуп, имел высшее образование инженера.

– Марк, скажи, что делать, чтобы не торчать?..

***

Можно, конечно, обратиться и к шаману, и  гипнотизеру, и врачу, который вошьет тебе в плечо или живот спасительную (смертельную?) капсулу аллергена.

Каждый пробует  – и правильно делает – любые способы. Но самым оптимальным и надежным я считаю метод, основанный на психотерапии. Этот метод помогает человеку преодолеть наркозависимость ПСИХОЛОГИЧЕСКИ.

В одиночку, без помощи и поддержки окружающих, с такой задачей не справиться. Психотерапия предполагает участие как минимум двоих. Поэтому существуют наркологические лечебницы и собрания «АА»/«АН».

Психотерапия не обещает чудес, однако требует постоянных усилий и работы.

***

Говоря о наркоманах, важно помнить: почти каждый из них искренне хочет прекратить употреблять. Очень редко можно встретить наркомана, который бы не хотел остановиться. Но, в то же время, он так же искренне хочет и... продолжать торчать.

Помимо физической тяги, удерживает страх. Страх любых изменений. Страх неудачи. Страх выползти из своего мрачного мирка. В этом опасном мирке хоть и больно, зато все знакомо. К боли тоже можно привыкнуть, приспособиться. Не случайно сами наркоманы этот свой мирок риска и страданий называют «зоной комфорта».

Наступает, однако, такой момент, когда боль – душевная и физическая – достигает своего пика, находиться в этой «зоне» становится невыносимо. И в этот таинственный момент в душе наркомана происходит нечто такое, что делает его героем – он круто разворачивает свою жизнь.

Никто не знает, когда произойдет этот заветный «щелчок».

[5]

Пациентки, желая уклониться от токсикологического теста, часто прибегают к этой уловке – говорят, что якобы у них месячные – авт.

[вернуться к тексту]

[6]

Order of Protection – документ, дающий право на специальную защиту от потенциального насильника.

[вернуться к тексту]

[7]

Наличие ВИЧ-инфекции определяют сегодня по слюне, но более точный результат – по крови

[вернуться к тексту]

[8]

Misery (aнгл.) – отверженность.

[вернуться к тексту]

[9]

Выражение «излечиться от наркозависимости» подразумевает не то, что человек в дальнейшем сможет умеренно пить или употреблять наркотики (у наркомана/алкоголика умеренно все равно не получится), а то, что он ПЕРЕСТАЕТ УПОТРЕБЛЯТЬ ВООБЩЕ.

[вернуться к тексту]

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Гранит науки

Университет «Fordham» находится неподалеку от площади Колумба, где на ростральной колонне стоит скульптура знаменитого мореплавателя. «Вперед, студент!» – изрекал Колумб, глядя сверху свысока, как я, толкаемый прохожими словно мяч со всех сторон, пробираюсь по улице от подземки мимо «Старбакса», передвижных жаровен, небоскреба «Тайм Уорнер», скамеек со спящими бомжами, собора Святых апостолов Петра и Павла, конных нарядов полиции, желтых такси, кленов, платанов, охранников, швейцаров у дверей гостиниц, лимузинов, из которых, тяжело отдуваясь, выползали толстые мужчины в пальто, а следом за ними выпархивали молодые девушки в собольих шубках… – и, перейдя дорогу, оказывался у конечной цели своего пятнадцатиминутного вечернего путешествия  – у здания университета.

Здесь, в университете, я уж не сомневался, что пришел не по тому адресу или попал не в ту аудиторию, как это было годы назад, в школе наркологов.

Здесь в аудитории во время лекций студенты грязно не ругались, не испытывали терпение преподавателя, не вскакивали со стульев, чтобы исполнить театральный номер или ошарашить присутствующих очередным шокирующим откровением. Здесь был иной мир, царила иная атмосфера – атмосфера семинаров, серьезного чтения, интеллектуальных споров.

Прошло немного времени, и я понял, что студентов в этом университете можно условно разделить на две группы.

Первые – «трудовые пчелки». Это те, кто уже давно работал в различных социальных агентствах, медицинских центрах и госпиталях, у кого были семьи, дети. Диплом им был нужен для того, чтобы идти дальше по карьерной лестнице. Грызть науку и получать диплом их часто отправляли работодатели, оплатив при этом учебу, – на минуточку, 50 тысяч долларов!

Этим людям было не до праздных бесед и споров: они мчались с работы в университет, потом, в полдесятого вечера, когда заканчивался последний класс, – домой. Большинство из них жили в Бронксе или Бруклине, значит, тратили, как минимум, час с лишним на езду в сабвее, вечером многие поезда экспрессом не идут. А еще требовалось подготовиться к следующему классу – прочесть страничек 100 учебника. И написать работу – страничек на 20-30. И подготовиться к экзамену по другому предмету. Причем оценку «С» получить нельзя – выгонят. Можно только «А» или «В». Ну, и, помимо вышеперечисленного, дома ждет муж (жена), хочет поговорить, истосковался (истосковалась) по ласке. Ребенок в школе – не хочет учиться, крокодил.

К этому набору дел и забот добавляется обязательное прохождение интернатуры: двадцать часов в неделю бесплатно нужно было заниматься психотерапевтической практикой в какой-либо клинике или госпитале. Работать с психически больными людьми. Словом, с утра до ночи часы громко тикают над головой: «тик-так» – беги, беги, опаздываешь.

Эти студенты мне порой напоминали грузовые самолеты на взлетной полосе. Они постоянно пребывали в готовности взлететь, даже когда сидели в аудитории, устало поглядывая на часы. Лишь только преподаватель объявлял конец урока, аудитория превращалась в аэродром, – и, груженные сумками, в которых лежали учебники, тетради, пустые пластиковые судки, наспех помытые после ланча на работе, папки с бумагами, – эти самолеты – ж-ш-ж – быстро покидали аудиторию.

В «Fordham» степень свободы чрезвычайно высока. Хочешь – ходи на занятия, хочешь – не ходи. Можешь появиться только на экзамене. Во время урока можешь заниматься всякой ерундой – рисуй кораблики. Хочешь – ешь: студенты часто громоздили на партах сэндвичи, пластиковые коробки с чайниз-фуд, бутылки пепси. Громко шелестели целлофановыми упаковками чипсов. Девушки красили губы, подводили ресницы. Свобода! Freedom!

Не скажу, что преподавателям это нравилось – иногда они демонстративно кривили лица. Не помню, однако, чтобы кто-то из них потребовал закрыть этот «ресторан-салон красоты». Преподаватели не хотели вступать в конфликт со студентами, опасаясь, что те побегут к декану жаловаться, дескать, ущемляют их свободы. Поэтому свое недовольство выражали только мимикой.

Со временем у меня сложилось впечатление, что некоторые преподаватели побаиваются не только делать студентам замечания относительно «кулинарии и косметики», но и вступать с ними в споры по культурологическим или политическим вопросам. Студенты открыто выражали свои мысли: кто-то ругал американское правительство, называя его преступным и продажным, кто-то доказывал, что Америка – страна белых расистов, антисемитов, сионистов, гомофобов и т. д.

Преподы вели себя по-разному. Одни отстаивали свою точку зрения, требовали и от нас, нас, студентов, тоже быть принципиальными. Но были и другие – те, которые соглашались с каждым оратором. Кивали головой и спрашивали, есть ли у кого-нибудь иное мнение? Что это? – либерализм? политкорректность? или обычная трусость?

Посещать занятия действительно было не обязательно. Но в начале семестра каждый студент получал лист с расписанием экзаменов, письменных работ и списком книг, которые следовало прочесть. Вспоминаю эти списки с содроганием…

Вторую группу студентов можно назвать не «трудовыми пчелками», не «грузовыми самолетами», а прекрасными бабочками, собирающими пыльцу с цветов на лугу удовольствий и комфорта. К этой порхающей стайке принадлежали, в основном, белые девушки из благополучных семей, приехавшие из других штатов. Закончив там,  «у себя», колледж и получив степень бакалавра по социологии или искусствоведению, эти девушки решили получить степень Магистра по Социальной работе, посвятив свою жизнь служению несчастным, попавшим в беду или психическим больным людям. Не знаю, право, какие мотивы подвигли их на столь возвышенный шаг. Не замечал я за ними какого-то особенного сострадания ближнему, никакого пафоса жертвенности.

Скорее всего, причины этому были не возвышенного, а вполне земного порядка: не имея склонности к другим специальностям, скажем, программированию или медицине, не обладая выдающимися художественными или артистическими талантами, девушки были вынуждены выбрать профессию попроще и общедоступную. Социальный работник.

Ну, и важную роль в их выборе играл такой момент: родители оставались дома, в провинциальных городках Коннектикута и Пенсильвании, а девушки  у-ле-та-ли в блестящий, грохочущий Нью-Йорк.

Родители, что немаловажно, оплачивали не только учебу дочек, но и их проживание – в Манхэттене, где очень много баров, ресторанов, дискотек и ночных клубов. Родители оплачивали все. Но, как мне признавались и Джессика, и Мэрилин, и даже бережливая Кэтти, денег все равно катастрофически не хватало. Деньги таяли, как снег на солнце, поэтому приходилось залезать в долги, брать кредиты, причем кредиты не на учебу, а на студенческую жизнь. Есть такие кредиты «на студенческую жизнь», правда, банки дают их под высокий процент, и счетчик включается сразу, с той минуты, как только ты получил деньги. «Девять с половиной процентов с десяти тысяч долларов, в течение десяти лет, получается… Боже, как все это скучно! Какая тоска!»

Помню, Джессика у себя дома, в одних черных трусиках, встала с кровати и села к столу. Закурив, стала рассматривать вчерашнюю почту, оставленную на столе, возле бутылок пива. Небрежно отшвырнув рекламные буклеты, вдруг замерла с какой-то бумагой в руке:

– Что?! Они дают мне всего лишь семь тысяч долларов под десять процентов?! Козлы! Марк, никогда не имей дело c «Сити» банком. F..ck! – с этими словами Джесс, взяв ручку, размашисто подписала контракт на новый кредит.

И все-таки зря я ерничаю. Пройдет совсем немного времени, и все эти летучие феи, получив дипломы, пойдут работать в социальные агентства и медицинские заведения, где столкнутся с реальными человеческими страданиями. Для многих это станет большим испытанием. Не все это испытание выдержат. Кто-то уйдет из этой области навсегда, решив, что лучше иметь дело с бумагами, цифрами, компьютерными программами. Другие же это испытание выдержат с честью – откроют в себе замечательные человеческие качества, приобретут клинические навыки, научатся глубоко разбираться в людях и жизни.

***

Недавно мне попалась на глаза статья в «Нью-Йорк Таймс», где рассказывалось о разоблачении американскими спецслужбами российских шпионов. Как сообщалось в газете, русские разведчики занимались в Нью-Йорке экономическим шпионажем, а также создавали агентурную сеть, пытаясь завербовать студенток. «Американские студентки, вопреки нашим ожиданиям, оказались очень закрытыми, трудно идут на контакт. Для их вербовки нужно потратить гораздо больше времени и денег, чем мы предполагали», – докладывал один из шпионов своему начальству в Москву. (ФБР перехватило их и-мейлы и телефонные разговоры.)

Подозреваю, что этот незадачливый шпион просто дурил своих боссов в Москве, желая выудить у них побольше денег. Или, может, он обращался не к тем студенткам? Не к порхающим, прекрасным феям, а к рабочим клячам, обремененным семьей, работой и учебой? Не тех вербовал?

Американские студентки чрезвычайно открыты и отзывчивы. Легки в отношениях, без всяких замысловатых преамбул могут пригласить тебя к себе домой на ночь. Ну, может, пожелают перед этим сходить в кино (благо, Линкольн центр с кинотеатром находится в десяти минутах ходьбы от универа). Или в бар.

Чего, кстати, нельзя сказать о русских студентках. Русская вряд ли скажет: «Марк, идем ко мне, потрахаемся». Фу.

Русская позовет тебя помочь ей подготовиться к экзамену, потому что «ты хорошо шаришь в диагностике». Русская попросит тебя проводить ее домой, потому что «плохо себя сегодня чувствует». По дороге начнет жаловаться на одиночество или, что еще хуже, на своего бой-френда. «Я его ненавижу! Может, мне лучше с ним расстаться? Подскажи, Марк…»

И ты вдруг, сам того не желая, превращаешься в психотерапевта. Выслушиваешь ее, бедняжку, задаешь ей наводящие вопросы. Потом с нетерпением ждешь следующего класса через неделю, чтобы после занятий опять проводить ее домой.

С Викой мы давно расстались, и я чувствовал себя свободным. Женщины… Эта сладкая отрава, которую, пригубив однажды, будешь пить, пить, пока не упадешь.

…Маша лежала под пледом на широком мягком диване с температурой 37.5. Мы готовились к экзамену у нее в квартире, поэтому стол был завален учебниками.

Маша была родом из Москвы, отец ее рано умер, мать жила во Флориде. Когда-то Маша занималась бальными танцами, у нее была великолепная фигура. И поразительной красоты глаза – зовущие, печальные. И немного вздернутый носик. Она была очаровательна, когда смеялась, и прекрасна, когда плакала.

Уже в мельчайших подробностях я знал о ее последнем бой-френде, с которым она, наконец, рассталась. Он жил за счет своих богатеньких родителей, нигде не работал. К тому же был азартным игроком – день-деньской играл в покер онлайн. Когда выигрывал, был мил и весел, приглашал Машу в рестораны и поездки в

Лас-Вегас; а вот,  проигрывая, становился «невыносимым психом» – пил, пьяным водил машину, хамил всем подряд.

– Забудь его. Он тебе не нужен. Он игрок, рано или поздно окажется на улице без цента за душой, сопьется, сядет в тюрьму, – предрекал я, чтобы Маше было легче переносить боль разлуки.

Она встречалась с этим парнем почти год, успела познакомиться с его семьей и даже проконсультировалась у адвоката насчет брачного контракта.

– Я его так любила. Я хотела иметь от него ребенка… Но он не соглашался вписать меня в брачный контракт как совладелицу своего кондоминиума! Марк, ты вправду считаешь, что он мне не нужен?

– Абсолютно.

– Слава Богу, что я могу обо всем поделиться с тобой. Ты настоящий психотерапевт, умный, внимательный…  Ладно, давай готовиться к экзамену, а то уже совсем поздно. Кажется, у меня опять поднимается температура.

Маша подтянулась на диване повыше, решив подложить под спину подушку. Но ее движения были почему-то до того неуклюжи, что плед, прикрывавший ее ноги, съехал весь. И взору психотерапевта открылась еще одна роковая красненькая полоска – красных трусиков, между Машиных широко раздвинутых ног…

– Все вы, мужчины, такие. Охотитесь за нами, слабыми женщинами... Подожди, я сейчас подвинусь…

***

К своему бой-френду Маша со временем вернулась. Но была мне благодарна за наши психотерапевтические сессии.

***

Это было замечательное время, время учебы. Я узнавал еще одну Америку – Америку студенческую. И становился настоящим специалистом. Уже имелся опыт клинической работы. Не хватало теоретических знаний. Теперь же эти знания можно было получить и сразу применять на практике. Многие знания облегчают жизнь.

У меня постепенно выработался новый взгляд на людей. Теперь у каждого я замечал какое-либо психиатрическое нарушение. Причем не только у пациентов. Все окружающие мне казались «ходячими диагнозами». Конечно же, и в себе самом я обнаруживал все болезни, кроме Альцгеймера.

Лечить хотелось всех, и с неиссякаемой энергией. Все вокруг, весь мир нуждался в срочном лечении молодого психотерапевта: коллеги на работе, студенты в университете, преподаватели, соседи, – все, все нуждались в лечении. К счастью, я тогда был холост, иначе моя жена сбежала бы от меня очень быстро, не долечившись…

Еще у меня появилась какая-то фанатичная вера в силу психотерапии. Мы изучали разные психотерапевтические методики, и мне тогда почудилось, что любого человека можно легко переделать, переконструировать. Достаточно начертить чертеж переделки и, подобрав подходящую методику, сделать человека счастливым.

Да, человеческая психика – субстанция гибкая и подвижная, ее можно гнуть, как проволоку, и мять, как пластилин. Поразительна наша приспособляемость к любым условиям! Но, при всей своей пластичности и гибкости, наша психика  прочна, как гранит.

Увы, не поддается человек переделке. Не переделывается. Не хочет. И не может. А если все-таки изменяется, то очень медленно и совсем не так, как того хочет «инженер-конструктор».

***

К моей учебе коллеги в клинике относились по-разному. Кто-то завидовал тому, что скоро получу диплом. Кто-то помогал, исправлял ошибки в моих письменных работах, а писать приходилось ой, как много. Кто-то уже видел во мне конкурента, даже стали на меня стучать, писать доносы. Вакансия! Освобождалась позиция супервайзера! Карьера, господа. С этим не шутят.

В клинике работали как обычные наркологи, так и психотерапевты. Все наркологи были в реабилитации. Их образование ограничивалось годичной профессиональной школой, такой, какую когда-то закончил и я. Зато они очень хорошо понимали природу наркозависимости (еще бы! – испытали-то на своей шкуре), легко находили с пациентами общий язык. Пациенты в них сразу безошибочно угадывали своих.

Психотерапевты, в свою очередь, имели высшее образование – степень Магистра, окончив университеты. С пациентами держались более официально, сохраняя профессиональную дистанцию. Знания о наркомании/ алкоголизме они почерпнули из учебников – были book smart. Зато психотерапевты обладали более обширными познаниями в психологии и психиатрии; у них были куда богаче, чем у наркологов, возможности карьерного роста.

Я замечал, что по мере своего приближения к окончанию университета и получению диплома, постепенно перемещаюсь из лагеря наркологов в лагерь психотерапевтов. Понимал, что все мои бессонные ночи, сумасшедшие нагрузки, долг в 50 тысяч долларов, на который уже «капали» проценты, – все это оправдается. И другого пути в жизни просто нет.

«Я не ку-ку![11]»

Эта тема – психиатрия и наркомания – заслуживает не главы, а целой книги, насколько она сложна. Требуются специальные знания и психиатрии, и фармакологии, и системы лечебных судов[12]. Не уверен, что все читатели в этой сфере ориентируются, поэтому не хочу их запутывать. Постараюсь предельно ясно обозначить лишь основные контуры.

Многие (не все) наркоманы страдают психиатрическими нарушениями – депрессией, повышенной тревожностью, шизофренией и т. д.

Сразу хочу развенчать распространенное, но ошибочное мнение, что наркомания является «побочным эффектом» какой-либо психиатрической болезни: дескать, стоит человека вылечить от депрессии, как он тут же перестанет пить или нюхать. Вовсе не обязательно.

Приведу пример. У меня была пациентка N. – молодая женщина тридцати пяти лет, в нетрезвом состоянии она не раз приходила за своей дочкой в школу. Учителя это заметили и сообщили в агентство по защите детей. Агентство направило N. к нам на лечение под угрозой возбудить дело о лишении ее материнских прав.

Девушка жаловалась на состояние беспричинной тревоги. Это было правдой: иногда ее тревога достигала такого уровня, что, заходя в мой кабинет, она вся тряслась. Не могла сосредоточиться, говорила сумбурно, бессвязно. Из-за своей тревожности, по ее словам, потеряла работу.

Социальные работники, приставленные курировать N. и приходившие к ней домой, уверовали (N. их в этом убедила), что ее основная беда – постоянное, без всякого повода, волнение. В это поверил и ее муж, хотя он не раз находил спрятанные женой под матрасом или в кухонной посуде пол-пинтовые бутылки водки.

Наш психиатр выписал девушке таблетки. Во время сессий мы стали с ней практиковать упражнения по снятию стресса, я учил ее, как не паниковать, не терять чувство реальности и т. д.

Про алкоголизм, однако, девушка и слушать не хотела. Что тут ужасного, если иногда она заходила в ликероводочный, чтобы купить бутылочку крепленого красного вина или водки? Ей просто нужно было как-то заглушить тревожность, а заодно и скрасить монотонные будни. О’кей, случались периоды, когда она выпивала каждый день, вернее, каждую ночь, когда муж и дочка спали. А утром спешила отвести дочку в школу и – скорее домой, похмелиться. Но это абсолютно ничего не доказывает! Она – не алкоголичка!

Прошло около полугода, и N. вернула себе душевное спокойствие. Таблетки, прогулки на свежем воздухе, йога, забота чуткого мужа, закрытое дело в агентстве по защите детей сделали свое дело. И на радостях, что в ее жизни все так хорошо, так замечательно складывается, девушка с утроенной силой… начала пить!

А возможен и другой вариант: существующее у человека психиатрическое нарушение «замаскировано» многолетним употреблением наркотиков. И вот флегматичный мужчина, много лет куривший траву, по каким-то причинам решает стать «чистым». И неожиданно превращается в психопатичного монстра.

Один мой пациент – всегда спокойный, почти ко всему безразличный, под нажимом прокуратуры перестал курить траву. И стал до того диким, что едва не зарезал свою жену…

Да, безусловно, психиатрические нарушения, – такие как депрессия, повышенная тревожность, перепады настроений и т. д. с наркоманией взаимосвязаны. И в то же время это две разные болезни[13].

Словно два переплетенных межу собой ядовитых плюща.

***

Условно все таблетки можно разделить на два типа: те, которые содержат наркотические вещества, и которые нет.

Обычные лекарства снимают болезненные симптомы. А вот от наркотических пилюль, помимо прочего, еще и можно хорошо заторчать. Разницу улавливаете?

Несложно догадаться, какие таблетки наркоманы любят, а какие нет. Просят у врачей наркотические опиаты или транквилизаторы, даже если можно обойтись чем-то послабее.

Но в данном случае винить нужно не «ку-ку» наркоманов, а «ку-ку» докторов – психиатров, которые с большой легкостью выписывают все, что у них ни попросят. Как тут не упомянуть лечащего врача Майкла Джексона – Конрада Мюррея, который насмерть «залечил» своего звездного пациента!

К счастью, есть и такие врачи, которые, в первую очередь, думают о безопасности пациентов и не столь падки на деньги.

Мне довелось работать с доктором Голдбергом. Когда я познакомился с ним в нашей клинике, доктор Голдберг был уже в летах. Одевался несколько старомодно. Седые, но еще густые, курчавые волосы и седая белоснежная борода придавала ему вид добродушного Санта Клауса. Правда, это сравнение не совсем удачно по нескольким причинам: в отличие от Санты, доктор Голдберг не был широкоплечим и  широкогрудым, а был сухощав и, подозреваю, очень не любил холод, потому что всегда тепло одевался.

Конечно же, он верил в силу лекарств. Как и любой психиатр, имел толстую книжечку с листками именных рецептурных бланков. Эта книжечка лежала в ящике его стола, а с недавних пор бланки стали заряжать в кассету принтера, чтобы распечатывать с компьютера. В мерах предосторожности, чтобы никто из пациентов не стащил бланки, на выдвижной кассете принтера повесили замок.

Однако не всегда доктор Голдберг спешил «кликнуть мышкой», чтобы выдать пациенту новый рецепт.

Какие только сцены в его кабинете не устраивали пациенты: и рыдали, и орали, и угрожали порезать себе вены, и ходили жаловаться. Случалось, что доктора Голдберга вызывали «на ковер» в кабинеты высокого начальства госпиталя. Требовали, чтобы он уступил – «кликнул мышкой». Но мягкосердечный доктор Голдберг говорил твердое «нет». И мышкой не кликал.

***

В Нью-Йорке люди с серьезными психиатрическими нарушениями, которые представляют угрозу себе и окружающим, по решению специального суда, обязаны принудительно лечиться. Они посещают клиники, под надсмотром принимают таблетки. И ждут, не дождутся, когда же от них наконец отцепятся, когда же Система выпустит их на волю из своих железных лап.

У меня было несколько таких больных, кто уже не один год проворачивался в колесе судов и принудительных лечений. Марвин, Грегори, Майкл, все – хронические. Пили, наркоманили, нарушали общественный порядок, нападали на других, увечили себя. Все заканчивалось очередной психбольницей, где их приводили в норму и опять направляли к нам, в амбулатор.

Припоминаю еще одного из таких «психов». Это был шестидесятилетний еврей из Одессы. В двадцати пятилетнем возрасте он уехал по контракту сначала в Австрию, потом в Штаты. Одаренный пианист, он одно время входил в состав оркестра Нью-Йоркской филармонии. Имел семью, жил счастливой, обеспеченной жизнью. Еще с юности баловался марихуаной. Неизвестно, в силу каких причин, – наследственность, трава, или и то, и другое, – к сорока восьми годам у него развилась шизофрения, причем в такой быстрой прогрессии, что в пятьдесят он впервые попал в сумасшедший дом.

В нашу амбулаторную клинику он пришел уже хроником, с историей многих госпитализаций, арестов и принудительных лечений. Нечесаный, небритый, от его одежды исходил очень дурной запах. У него были галлюцинации – он слышал голоса. Он был уверен, что врачи, полиция, соседи в доме – все против него. Но почему-то со мной он был откровенен, сквозь его бред, страхи и галлюцинации порой прорывался человеческий голос:

– Я умер тогда, когда перестал чувствовать музыку. Понимаешь, Марк... – он устремлял на меня свои большие, навыкате глаза. – Я мог еще играть, играть Шопена и Баха, мог играть и по нотам, и по памяти: «Ти-ра-ла-ла», – он перебирал в воздухе своими пальцами с грязными ногтями. – Но я уже не чувствовал. Я нажимал клавиши, слышал мелодию, но не чувствовал музыку… Я стал больше курить траву, нюхал кокаин, надеясь таким способом вернуть свои угасающие чувства. Поначалу это помогало, но потом от травы и кокса становилось еще хуже. Я начал слышать непонятные голоса... Страшная болезнь… – он сильно, словно желая причинить себе боль, чесал свои курчавые слипшиеся волосы, и на его глазах выступали слезы. – И с женщинами тогда у меня началось то же самое – я перестал чувствовать женщин. Я занимался сексом с женой, совершенно не чувствуя ее. Да, член стоял, все было, как обычно, но я ничего не чувствовал. Я становился мертвым. Жена поэтому и ушла, предварительно обчистив меня до цента…

Помню его ранней весной – крупного, грязного, сидящего на бровке возле здания клиники. В кожаной дырявой куртке. Жует свежий хлеб, купленный в магазине неподалеку. Еще один городской сумасшедший. Он отрывал от булки большие куски и клал их себе в рот. Изредка бросал кусочки хлебного мякиша голубям. Потом, подняв голову, щурился лучам мартовского солнышка и вдруг... начинал смеяться, беззаботно так, счастливо. Наверное, голоса ему рассказывали что-то смешливое. Сладкие голоса, ставшие слабой заменой его навеки потерянного земного счастья... Э-эх...

Голос дьявола

Однажды я подобрал с асфальта пустой пакетик от героина, найденный возле клиники. Положив его в карман, решил с ним «прогуляться». Любопытства ради. Попробуйте и Вы, если хотите. Потом расскажете, как холодок пробегал у Вас по спине, когда мимо проезжала полицейская машина.

А наркоманы носят эти (не пустые!) пакеты круглые сутки. Прячут их в носках, за подкладкой куртки, под сиденьем в автомобиле. Рисковые парни.

Они преступники уже только потому, что совершают уголовное преступление по статье «Владение наркотиками». То есть, купив наркотик и положив его себе в карман, человек оказывается по «ту  сторону» закона. Найденный в его кармане шприц или трубка для курения крэка – неопровержимые улики и, кстати, тоже тянут на статью «Владение принадлежностями для использования наркотиков». Активный наркоман преступает закон ежедневно, на протяжении долгих лет.

Еще ничего не украдено, никто не ограблен, но человек с «пакетом» в кармане уже преступник. Поэтому ему нужно быть постоянно начеку, сохраняя внешнее спокойствие, обходить и объезжать полицейские контрольные пункты, вглядываться в мужчин подозрительного вида повсюду в городе – не переодетые ли это агенты полиции?

Помимо совершения уголовного преступления, купив у дилера очередной пакет или таблетку, наркоман совершает еще и моральное преступление. Он это отлично знает. Он помнит, как давал клятву жене, обещал боссу, клялся здоровьем ребенка, клялся на Библии. Обещал и себе самому тоже. И все-таки опять идет к дилеру. Платит деньги и прячет купленный «товар». А потом пытается спрятать в дальний уголок души свою больную совесть.

Именно этим – чувством вины – объясняется постоянная оборонительно-наступательная позиция активного наркомана по отношению к окружающим, и особенно к тем, перед кем он больше всего виноват.

***

Попробуем сейчас рассмотреть вопрос: наркомания и криминал. Ведь именно из-за уголовных преступлений, совершенных наркоманами, нас так сильно отталкивает их темный мир.

Не хочу пугать читателя статистикой совершенных уголовных преступлений в Нью-Йорке, связанных с употреблением и торговлей наркотиками.  Эта статистика легкодоступна, имеется в отчетах Департамента Нью-Йоркской полиции. Тот, кто интересуется, может заглянуть в «Гугл» и будет поражен цифрами и размахом проблемы.

Но преступник преступнику рознь. Одного арестовали за украденную пару джинсов в магазине, другого – за несколько вооруженных ограблений. Одного моего пациента арестовали за то, что в рыбном магазине пытался утащить большой кусок свежего лосося, чтобы обменять его на пакет.

Зато в нарко-лечебнице все они оказываются в одном зале: люди с менталитетом убийц и насильников, и те, чьи криминальные наклонности ограничиваются мелким хулиганством.

***

Практически все наркоманы рассказывают о неком «внутреннем» голосе, принадлежащем как бы не им, который постоянно, то ласково, то грубо убеждает их: «Купи еще пакетик... А завтра? Ты оставил себе что-то назавтра, когда тебе будет плохо? Нет денег? Не беда: деньги есть на банковском счете жены. А еще есть твой пенсионный фонд. Есть деньги на колледж сына. Возьми оттуда. Потом отдашь... Никто не узнает...»

Даже когда наркоман перестает употреблять, у него в  ушах еще долго – до полугода, а то и дольше, беспрестанно звучит этот сладкий, коварный, требовательный голос: «Возьми еще разочек... Никто не узнает…  Ты заслужил...»

В психиатрии это называется обсессией. Наркоманы же это называют «голосом дьявола».

***

Наркотик толкает на преступление, и он же помогает преступление совершить.

Был у меня пациент – сорокалетний героинщик, член серьезной банды, занимавшейся рэкетом. Сам он, правда, не убивал и не бил. Он был «почтальоном»: в его задачу входило появиться по указанному адресу и сообщить «клиенту», что тот обязан выплатить определенную сумму в определенный срок.

Этот «почтальон», кстати, был женат, имел детей и свой дом. Но после двух овердоз подряд испугался не на шутку. Поэтому обратился к нам в клинику. Рассчитывал, что, завязав с героином, сможет «работать» в рэкете по-прежнему.

Не тут-то было. Увидел по-трезвости наставленные на невинных людей пистолеты, увидел пару сцен жестоких избиений, – и все, не выдержал, из банды ушел.

Несколько лет спустя я встретил его в супермаркете. Разговорились. Он оставался «чистым», работал в пиццерии, а в свободное время играл на бас-гитаре в рок-группе. Пожаловался на свою жену, которая недовольна тем, что в семье теперь нет денег, и они живут, как последние бедняки…

***

Убийства и жестокость неизбежно сопровождают наркоторговлю. Наркодилеры воюют за рынки сбыта, за клиентов, и слово «война» в данном случае – не метафора. Когда в семидесятые годы из Колумбии в Штаты хлынул кокаин и особенно крэк, улицы многих американских городов превратились в районы боевых действий, где было страшно ходить даже днем.

В университете со мной учился офицер из прокуратуры – крепкий, задорный Энтони. Очень толковый и упорный мужик, учился на отлично, любил шутить. Юмор, правда, у Энтони был черноватым. Однажды во время лекции, когда мы обсуждали новую психотерапевтическую методику, он попросил слова. Поднялся и сообщил, что знает одну старую проверенную психотерапевтическую методику, лучше этой, новой, которую мы сейчас изучаем.  И, добродушно улыбаясь, достал из кармана позвякивающие наручники…

Иногда Энтони подвозил меня на своем джипе домой после занятий. По дороге рассказывал, какие районы Нью-Йорка сегодня самые неблагополучные. Очень опасным называл Рэд Хук в Бруклине, с тех пор, как там стал популярен крэк.

Однажды Энтони пришел на занятия с разукрашенным синяками лицом и перебитым носом – он в Рэд Хуке «проведал» одного своего поднадзорного клиента, который опять начал торговать крэком…

***

И все-таки возьму на себя смелость утверждать: жестокость и насилие – не столь распространенное явление среди наркоманов, как это кажется на первый взгляд.

Да, их внешний вид пугает: таинственные солнцезащитные очки на глазах, осипшие голоса, наколки. Но давайте внимательно рассмотрим характерные, скажем так,  типичные преступления, совершаемые большинством наркоманов: воровство в магазинах, квартирные и автомобильные кражи, мошенничества с кредитными карточками, мелкая перепродажа наркотиков, подделка врачебных рецептов, проституция – все перечисленные преступления крутятся исключительно вокруг добывания денег, но с насилием все-таки не связаны.

За все годы работы в различных амбулаторных клиниках Нью-Йорка припоминаю лишь две-три драки между пациентами, а парни там были разной степени крутизны: и выросшие в «гетто», и вышедшие из тюрем, и бродяги. Да, возникали между ними конфликты: из-за женщин, из-за того, что кто-то не так посмотрел, не то сказал. Нападали друг на друга словесно, обрушивали чудовищную брань, кривили лица, но до драки не доходило.

Это люди очень слабые. В клиниках порой звучат угрозы наркоманов по адресу их бывших или нынешних «врагов». Но гораздо чаще слышатся жалобы. Жалуются на родных, на врачей, на Бога, на самих себя...

***

Помните, как у Достоевского в «Братьях Карамазовых» герой Дмитрий Карамазов в свое оправдание говорит: «Я вор. Вор, но не убийца!» Карамазов не просто хочет уйти от сурового наказания. Для него быть убийцей – страшный позор и невыносимая моральная мука. Да, он вор – он в этом признается. Но не убийца!

Гений Достоевского очень тонко подметил систему ценностей, существующую в душе каждого человека, даже преступника.

С наркоманами дело обстоит точно так же. У каждого из них есть своя планка допустимого, свое «позволено» и «не позволено». Для одного приемлемо воровать у чужих, но у родных – никогда. Другой считает, что можно без зазрения совести врать жене, но нужно обязательно вернуть долг другу. Женщина-наркоманка готова хранить верность мужу, но может подсадить на иглу свою лучшую подругу, чтобы потом на ее деньги покупать героин для двоих.

Пациенты часто оскорбляются, когда их всех чешут под одну гребенку, всем скопом называют преступниками, ворами, проститутками, людьми без совести и чести.

Возмущаются небезосновательно. Другое дело – как удержаться, как не переступить свои же «красные линии», если постоянно нужны тысячи, тысячи долларов?..

Убийцы

«Я – вор, но не убийца!» А что, если убийца, а?

Убийцы встречаются в любой среде. Среди политиков процент убийц – больше всего, кстати. Пусть политик сам и не нажимал на курок пистолета или автомата, но он отдал приказ войскам оккупировать территорию чужой страны, или под благовидным предлогом отправил самолеты бомбить чью-то землю. Президентов или премьер-министров, однако, мы называем политическими деятелями, внимательно следим за их выступлениями, обсуждаем их речи. Еще бы, ведь ими движет не жажда крови, а государственный интерес, вопросы геополитики. А то, что они тем самым отправляют на тот свет тысячи невинных жизней, – что поделать?

Убийцы встречаются не только среди президентов и премьер-министров. Встречаются они и среди врачей. И среди полицейских. И среди бизнесменов.

Встречаются и среди пациентов наркологических клиник. Вкратце расскажу про троих, которых хорошо запомнил. Все трое не были похожи друг на друга ни характером, ни биографией, ни мотивом преступления.

Джим

С Джимом я познакомился, когда еще работал у Франчески и делил кабинет с «прекрасной Лиз». Джим пришел к нам по совету Лиз, которая его знала еще с тех времен, когда сама бедокурила и торчала на улицах

Бруклина.

Это был гигант под два метра ростом – белый американец, светловолосый, с простоватыми, но приятными чертами лица.

Когда Лиз в кабинете оформляла его как нового больного, задавала ему формальные вопросы, отмечая что-то в бланках и в компьютере, я поначалу слушал их вполуха, был занят. Но постепенно стал прислушиваться. Официальная форма «вопрос-ответ» часто прерывалась их разговорами на вольные темы. Они вспоминали общих знакомых, случаи из прошлого.

Джим вдруг начал рассказывать про тюрьму, говорил, что годы, проведенные в заключении,  были для него кошмаром. Неожиданно задрал штанину и показал Лиз толстые шрамы-рубцы на крепкой голени – следы от абсцессов и удаленных вен.

Обстановка в кабинете накалялась. Упоминая чьи-то имена, Джим сжимал огромные кулаки и мотал крупной головой. Лиз с ним спорила, что-то доказывала, надолго откладывая в сторону бумаги и отрываясь от компьютера. Неожиданно Джим потряс в воздухе поднятыми кулаками и… расплакался. Такой гигант – и плачет. Его лицо искривилось и стало каким-то уродливым.

Он сидел напротив меня, а Лиза ко мне спиной. Джим смотрел не на меня, а куда-то вбок. Слезы катились по его лицу. Я понял, что мое присутствие ему сейчас мешает. Не говоря ни слова, я поднялся и вышел из кабинета. Прежде, чем закрыть за собой дверь, заслонил дверное окошко табличкой «Идет сессия. Не беспокоить!» Это был тот редкий случай, когда действительно нельзя было нарушать сессию.

Пару часов спустя мы с Лиз пошли на ланч. Она рассказала, что Джим  когда-то был чемпионом Нью-Йорка по боксу в тяжелом весе. Он был женат на очень красивой, но беспутной женщине. Его жену изнасиловали. Узнав об этом, Джим в тот же вечер нашел насильника и убил его.

Я не расспрашивал Лиз о подробностях, как он это сделал. Какая разница?

В тюрьме он начал употреблять наркотики. Вышел на свободу через пятнадцать лет тяжелым наркоманом, с разными болезнями. Посещал нашу клинику, принимал выписанные таблетки. Срывался. Однажды у него случился овердоз: после укола он неожиданно потерял сознание и полетел головой вниз по крутой лестнице. Такой гигант, чемпион Нью-Йорка по боксу...

У него в руках постоянно была книжечка в темном кожаном переплете с золотистым затертым крестом. «Евангелие». Поверх одежды Джим носил большой нагрудный серебряный крест, часто целовал его.

Приблизительно через полгода «чистоты» он пошел учиться на проповедника – есть такие специальные классы в религиозных школах.

У меня с ним установились очень теплые отношения. Я чувствовал, что Джим высоко меня ценит и тоже дорожит нашими отношениями, хотя, казалось бы, что между нами общего?

Он был человеком открытым, простых и сильных чувств. Эти качества сделали его бесспорным лидером среди пациентов. Он не боялся признаваться перед всеми, что с тех пор, как начал употреблять наркоту, в него вселился страх, и что он долгие годы чего-то боялся.

Он связывал это с наркотиками, но я догадывался, что причина его страха в другом…

После того, как Джим поступил в религиозную школу, разговаривать с ним на «простом человеческом языке» становилось все труднее. По любому поводу он ссылался на «Евангелие», каждый раз уточняя, из какой главы взята та или иная фраза. Вынимал из кармана маленькую книжечку в кожаном переплете: «Смотри, Марк, вот ответ на твой вопрос. «От Матфея», глава двадцатая. Сказано: «И кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом…»»

Однажды Джим пригласил меня с Лизой в кафе в Манхэттене, на Христианское религиозное собрание. Он там должен был впервые проповедовать.

В кафе в тот вечер собралось около пятидесяти человек. Официанты разнесли по столам блюда: френч-фрай, салаты, макароны в томатном соусе. Вначале все ели, шутили. Лиз знакомила меня с некоторыми собравшимися.

Потом вошел Джим – в деловом темном костюме и при галстуке. Он взял в руки микрофон. Поздоровался. Перекрестившись, прочел «Отче наш». Стало тихо. Начал проповедовать. Джим говорил о том, что в своей жизни причинил много зла, жил как последний преступник до тех пор, пока не познал Бога. Цитировал «Евангелие» по памяти, иногда читал по книге.

Я внимательно вслушивался в каждое его слово, мне почему-то было важно – скажет ли он прямо, признается, что когда-то…

– Братья! Вы себе не представляете, до чего я докатился! Одно время я бомжевал, спал, где придется, обворовывал магазины, грабил… Шел в церковь со шприцем и пакетами героина в кармане! Став на колени, просил Бога спасти меня…

Он говорил про бессилие каждого из нас перед Волей Божьей, про необходимость смирения. Закончил свою речь молитвой. Зал долго молчал. Некоторые из присутствующих вытирали слезы.

Но о том, что он убийца, Джим сказать так и не смог…

Стивен

У Стивена была странная фамилия. Его родители были иммигрантами из Венгрии, Стивен родился в

Америке.

Худощавый, невысокий, невзрачный пятидесятилетний Стив. Лицо худое, вытянутое, нос крючковатый, так называемый «орлиный». За линзами очков – серые, печальные глаза. От всего его облика, надо сказать, веяло печалью.

Не знаю, как пациенты в клинике узнали, что Стивен зарезал родного отца и отсидел за это двадцать лет, причем три года – в одиночной камере. Он совершил это убийство, будучи пьяным. Его освободили по Паролю на пять лет раньше срока и отправили к нам на принудительное лечение. Хоть он и не пил двадцать лет.

Снова хочу вспомнить Достоевского, на сей раз его «Записки из Мертвого дома». Наблюдая жизнь и нравы каторжников в Сибири, Достоевский сделал удивительное открытие: покаяние происходит совсем не так, как мы себе это представляем. Более того, не каждый преступник вообще способен на покаяние. Помните, в романе, когда кто-то из новоприбывших заключенных заводил с остальными каторжанами речь о раскаянии за совершенные ими злодейства, все вокруг начинали на новичка шикать: «Замолчи! Не надо об этом!» Среди каторжан тема раскаяния была очень болезненной, едва ли не запретной.

Так же и в нашей клинике: пациенты часто обращались к Стивену с вопросами о совершенном им убийстве. Как да почему, да при каких обстоятельствах?

Примечательно, что те, кто задавал эти вопросы, сами были далеко не ангелами – среди них встречались и грабители, и драгдилеры, и воры. Многие недавно вышли из тюрем и находились на принудительном лечении. Но вот этот тихий, печальный Стивен в их глазах был последним злодеем.

Так устроен человек! Хочется нам видеть себя в более выгодном свете по сравнению с другими. Почему-то утешает нас то, что кто-то другой еще хуже.

Все пациенты были уверены, что совершенные ими преступления – грабежи и кражи, еще «в пределах нормы», а вот Стивен переступил черту раз и навсегда. Он – изгой, без права возвращения.

Стивен отвечал, что отец терроризировал их семью, бил его, мать и его младшего брата. Все детство Стивена прошло в семейных скандалах, в бедности, в синяках от отцовского рукоприкладства. Сам Стивен начал пить с тринадцати лет. Потом, когда ему было двадцать девять, во время очередной семейной сцены, когда и он, и отец были сильно пьяны, Стивен не удержался и сгоряча схватился за нож…

– Но ты раскаиваешься? Раскаиваешься? – допытывались пациенты.

Стивен недоуменно, будто застигнутый врасплох, смотрел на сидящих в зале, устремивших на него свои суровые любопытные взгляды. Напряженными пальцами поправлял очки:

– Ну, да, да. Раскаиваюсь… – отвечал он как-то невнятно, так, чтобы от него поскорее отстали с этим дурацким вопросом.

Кто знает, раскаялся ли он? Кто ему судья? Двадцать лет в тюрьме! Три года в одиночной камере! Не искупает ли такое наказание уже само по себе вину Стивена с лихвой? Может, он испытывал угрызения совести, которые потом сменялись обидой, ненавистью к себе и убитому отцу, искалечившему его жизнь?..

С огромным трудом Стивен входил в новую жизнь. В то время, когда он сел в тюрьму, только-только появились мобильные телефоны. Еще не было ни айфонов, ни андроидов, ни плазменных ТВ. Но теперь все изменилось: кредитные карточки с электронными чипами, оплата счетов онлайн. Фейсбук, Твиттер, Инстаграм. Постоянная угроза исламских терактов.

Поменялись дома и магазины на улице, где он жил.Прежние жители кто умер, кто переехал. Теперь район заселяют китайцы и русские. Мать Стивена умерла, младший брат переехал во Флориду. Стивен очутился, словно на Луне…

Он оформил себе государственное пособие. Ходил по врачам, лечил свои приобретенные в тюрьме болезни.

Как-то, спустя пару лет после окончания его лечебной программы, я встретил Стивена, бредущим по осенней улице. Рядом с ним шел мужчина, внешне очень похожий на него, скорее всего, младший брат. Стивен – все такой же худой, невзрачный. Брат что-то живо ему рассказывал, а Стивен, кивая, безучастно глядел перед собой…

Крис

Крис – чернокожий лет пятидесяти пяти. Лысый, коренастый Крис, если не ошибаюсь, отсидел восемнадцать лет за убийство родного дяди.

В клинике пациенты каким-то образом сразу узнали об этом, хотя врачи строго сохраняли конфиденциальность каждого пациента.

У Криса точно так же, как у Стивена, допытывались: что да как?

Он охотно делился подробностями: застрелил из пистолета. Они с дядей занимались наркоторговлей, вернее, торговал дядя, а Крис тогда только нюхал, но постепенно «входил в бизнес». Что-то они не поделили. Помимо наркотиков и денег, в этой истории с убийством была замешана и бывшая жена Криса. Когда рассказ доходил до этой точки – бывшей жене, речь Криса становилась сбивчивой. Можно было только догадываться про накал страстей в том любовном треугольнике, столь трагически закончившийся для обоих мужчин.

У Криса были крупные желтые зубы и широкая, какая-то хищная улыбка. Он ходил в клинику принудительно почти год, но мысленно все еще находился не в Нью-Йорке, а в суровой тюрьме Синг-Синг, где провел восемнадцать лет. Он так и говорил: «У нас в Синг-Синг… У меня в камере. В нашей столовой...» Он еще мотал срок.

Отвечая на вопросы о совершенном убийстве, говорил, что его дядя был отъявленным мерзавцем, принес много горя всей семье.

– Но ты раскаиваешься? Раскаиваешься? – допытывались у него десять присутствовавших в зале грабителей и воров.

Крис смотрел на них с плохо скрываемым отвращением:

– Нет! Не раскаиваюсь! Его все равно надо было убить! Такие люди только портят жизнь всем вокруг. Рано или поздно его все равно бы убили – не я, так кто-то другой.

Услышав такой ответ, окружающие откидывались на спинки стульев, как бы желая быть подальше от этого чудовища по имени Крис. Некоторые торжествующе улыбались чему-то, восторженно сверкали их глаза.

А Крис досадливо кривился, и на его высоком лбу рельефно проступали складки между глубоких морщин…

Он страдал эпилепсией. В последнее время припадки у него случались все чаще. Во время одного из приступов он, падая, сбил с плиты кипящий чайник и получил сильные ожоги. Его отвезли по «скорой» в одну больницу в Манхэттене, там тоже была амбулаторная нарко-клиника. Решив к нам больше не возвращаться, Крис перевелся туда.

Суицид. Овердоз

Если насилие по отношению к ближним среди наркоманов явление не столь частое, то разрушать себя они вот уж действительно непревзойденные мастера.

Скажу так: нет такого наркомана, который хоть раз в жизни не хотел бы покончить с собой. Во время ломок, до и после судебных разбирательств, в камерах, в полицейских участках, в машинах, везущих их в очередные больницы, – приходит в их отчаянные головы мысль уйти из жизни, оставить этот ужасный, мрачный, злой мир.

Каждый представляет себе способ «расставания» с миром по-своему: одни – прыгнуть с моста, другие – включить газ, третьи – вскрыть себе вены. Способов много. Очутившись в наркологической клинике, присмотритесь к рукам пациентов: у каждого второго – жестоко обгрызены ногти, у каждого третьего – шрамы от порезов на руках…

В нарко-клиниках, а особенно в госпиталях суициду и его предотвращению уделяется большое внимание. Персонал проходит специальные тренинги, пациентов тоже обучают распознавать суицидные симптомы у себя и у тех, кто рядом, и куда в таких случаях обращаться.

Известно, чем отличается поведение мужчин и женщин, задумавших совершить этот шаг: у женщин это чаще всего вызвано желанием не столько совершить самоубийство, сколько привлечь к себе внимание. В своих суицидных попытках женщины, как правило, используют «ненадежные» средства, чтобы оставался шанс выжить: таблетки (доза может оказаться не смертельной), газ (всегда можно выключить), вскрытие вен (резать можно не глубоко). А вот мужчины бьют наверняка – пистолет, прыжок из окна или с моста.

В США пик самоубийств приходится на зимний праздничный сезон – от Хануки до Нового Года: на фоне всеобщего веселья одинокий человек острее чувствует свою ненужность...

***

Это в теории, когда мы говорим о суицидном ЧЕЛОВЕКЕ. А на практике, когда человек становится ПАЦИЕНТОМ и попадает в лечебное заведение, вступает в силу другое правило.

Правило это звучит так: «прикрыть свою спину». «Спина» часто заменяется на «задницу» (прикрыть свою задницу). А моя коллега – американская еврейка, дала вариант с переводом «задницы» на идиш. Получилось так: «прикрыть свой тухес».

Это золотое правило нигде не значится в официальной литературе, его не встретишь ни в этическом Кодексе социального работника, ни в списке профессиональных обязанностей любого врача. Оно высечено на незримых скрижалях американской медицинской практики. Профессионализм американского врача очень часто заключается в его умении прикрывать свою задницу.

Отвечает ли врач в том случае, если пациент действительно сведет счеты с жизнью? Казалось бы, как знать, что взбредет пациенту в голову через пять минут после того, как тот покинул врачебный кабинет? Кого он встретит? Куда пойдет? Что решит предпринять?

Но все не так просто. Врач все-таки отвечает в том случае, если проигнорировал явный умысел больного уйти из жизни. Повторяю, речь идет о явных сигналах суицида. Скажем, пациент признался терапевту, что сегодня собирается застрелиться, уже купил пистолет. Или написал предсмертную записку.

Однако грань между явными сигналами и неявными порой размыта. Найдутся родственники, друзья, а то и сам пациент (если выживет),  которые потом заявят, что врач отпустил человека в ужасном состоянии, вот и случилась беда. Подключатся адвокаты. Начнутся неприятные разбирательства.

Лично я в своей практике ни разу не сталкивался со случаем, когда врач потерял бы лицензию из-за суицида пациента. Но теоретически такое возможно.

Поэтому не мудрено, что американские психиатры и психотерапевты проявляют крайнюю осторожность. Предпочитают лишний раз перестраховаться, чем рисковать лицензией, работой, карьерой. Заподозрив неладное, спешат вызвать «скорую», чтобы пациента отвезли в «Психиатрическую Скорую Помощь» ближайшей больницы. «Пусть там разбираются и отвечают за последствия. Моя спина прикрыта».

***

А бывают и такие пациенты, для которых суицид стал едва ли не профессией. Они бесконечно ходят по врачебным кабинетам и умышленно держат врачей в напряжении: «Да, доктор, я испытываю желание покончить с собой. Но сделаю это не сегодня. Сегодня точно буду жить. А вот завтра... Пока не знаю, завтра, может, и покончу. А может, и нет...» Вот и решай, доктор.

Как тут не рассказать про Дэвида?!

Дэвид – тридцатичетырехлетний американский еврей, в прошлом культурист. В спортзале на снарядах сорвал себе спину, заработал грыжу позвоночника и очень быстро из профессионального культуриста превратился в профессионального пациента. Опустился, страдал ожирением, одышкой, депрессией и множеством других, быстро появляющихся болезней. Постоянно ходил по врачам, и те щедро выписывали ему разные таблетки. Мать Дэвида сыном мало занималась, посвятив свою жизнь карьере радио-журналистки.

Однажды ночью Дэвид вошел в комнату матери и, обвинив ее в материнской черствости, засунул себе в рот ствол заряженного пистолета, которым владел совершенно легально. Курок, к счастью, не спустил, но в «ку-ку хауз» (по звонку матери) в ту же ночь угодил. Дэвида привели в чувство и, поскольку он злоупотреблял психотропными таблетками, направили к нам.

Не чувствуя любви со стороны матери, Дэвид понял, что суррогат таковой можно найти в нашей наркологической клинике.

Вот как это происходило.

В назначенный день он появлялся в моем кабинете. С порога заявлял, что у него тяжелейшая депрессия, и он сегодня настроен «самым решительным образом»: собирается принять «роковой коктейль» из сильнодействующих психотропных таблеток. Все лекарства им уже получены по рецептам и хранятся у него дома в аптечке (пистолет после попытки суицида полиция конфисковала, признав Дэвида психически нестабильным).

Выслушав это признание, я отводил Дэвида к своему супервайзеру. В кабинете супервайзера Дэвид многое повторял из сказанного ранее, но про «аптечку для рокового коктейля» уже умалчивал. И о своей «тяжелейшей депрессии» говорил как-то неопределенно, туманно, больше жаловался на бессонницу. Дэвид был смышленым парнем, быстро разобрался, в каких кабинетах что говорить можно, а что нет, дабы получить желаемую долю внимания медперсонала и при этом не загреметь в «ку-ку хауз». В психбольнице внимание врачей к его персоне ему не понравилось.

Слушая Дэвида, мой супервайзер сочувственно кивал головой, мол, да, старина, что поделать, жизнь штука сложная, полна неприятностей. Знал, конечно, что Дэвид ничего серьезного со своей жизнью не сделает, и этот спектакль устраивает с одной единственной целью:  получить внимание хоть бы таким диким способом.

Мой супервайзер все это понимал, но был психотерапевтом с большим стажем, золотое правило прикрыть свою спину-задницу усвоил давно.

И вот Дэвид в сопровождении целой свиты – супервайзер, я и медсестра – торжественно, как принц, вступал в кабинет нашего уважаемого доктора Голдберга.

Мы дружно просили, чтобы доктор Голдберг выписал парню еще какие-нибудь таблетки от бессонницы[14]...

И таким образом все спины были прикрыты!

«Дайте мне бритву!»

Хаим – низкорослый, коротконогий еврей из России, с жиденькими рыжеватыми волосами и маленькими, часто прищуренными глазками. Улыбка у него была тонкая, стыдливая…

В нашу клинику Хаим попал тоже из психбольницы.

Вот что с ним произошло: он был взят под «домашний арест» своим взрослым сыном и женой. Они решили не выпускать папу из дому, чтобы он не поехал на Брайтон за наркотой. Родные взялись за него серьезно.

Когда-то еще в России Хаим сидел в тюрьме за махинации с валютой. Перед эмиграцией он умудрился переправить в Штаты крупные суммы денег, золото и антиквариат. Он и в Нью-Йорке занимался гешефтами с золотом, антиквариатом и перепродажей чужих долгов. Семья за счет Хаима благоденствовала, поэтому родные закрывали глаза на его прогрессирующую наркоманию.

Однако наступил момент, когда стало ясно – Хаим теряет контроль. Денег в доме все меньше, бизнес практически заброшен, а папа выглядит совсем плохо. Болезни сыплются, как горох из мешка: гипертония, сердце, почки, селезенка. Операции. Папа стал похож на призрак с того света.

К тому же у сына родилась дочка. Ребенка нужно хорошо кормить, красиво одевать, возить в Диснейленд. Нужно выплачивать долги за новый купленный дом. А где брать деньги? Хаим, очнись! Вспомни о высшем предназначении еврея – обеспечивать семью, а не валяться на диване, обливаясь холодным потом после наркотических таблеток.

Итак, жена и сын посадили Хаима «под домашний арест». Надеялись, что он за недельку «переломается», а потом, образумившись, вернется в бизнес. Духом он еще крепок, из Хаима еще многое можно выжать.

Хаим умолял и требовал выпустить его из дома, но родные оставались неумолимы.

– Все равно вы своего не добьетесь, – сказал он.

…Хаим резал себе вены в ванной тонким бритвенным лезвием. Резал, надо сказать, глубоко.

В отделении «скорой» помощи ему зашили четыре глубоких пореза – по два на каждой руке.

Там, в отделении «ER», родные, приехавшие вместе с Хаимом, впервые осознали: папу легко от наркотических таблеток оттащить не удастся. Если удастся вообще.

С зашитыми руками Хаима отправили в соседнее здание, где размещалась психбольница. В «ку-ку хауз», в тишине, лежа на больничной кровати несколько дней, Хаим размышлял о своем прошлом и будущем. Кстати говоря, ему дали хорошую дозу обезболивающих опиатов во время и после операции. И неожиданно Хаим смекнул, какую еще выгоду cможет извлечь из своих порезанных рук…

После психбольницы он, «под конвоем» родных, стал посещать нашу клинику. Сразу начал жаловаться на боли в спине и депрессию. Естественно, потребовал рецепты на наркотические таблетки. Но наш доктор Голдберг в наркотиках ему отказывал.

Однажды, накануне Нового года, Хаим неожиданно заявился в клинику – как обычно, сопровождаемый  сыном  и женой. Требовал таблетки.

Он сидел в кабинете доктора Голдберга, выставив напоказ обнаженные до локтей бледные пухлые руки с багровыми рубцами после недавних порезов, и орал: «Дайте мне бритву! Дайте мне бритву или таблетки!» Перепуганные родные тоже кричали: «Дайте этому мерзавцу рецепт! Иначе он опять порежет себе вены!»

Доктор Голдберг, пощипывая седую бороду, качал головой. Ай-яй-яй! Доктор Голдберг был опечален – столько лет он интересовался вопросом ущемления прав евреев в России, жертвовал деньги в международные еврейские благотворительные организации, считая евреев в России узниками совести и жертвами государственного антисемитизма. Но сидевший перед ним психопат Хаим, изводивший семью своим шантажом, никак не укладывался в этот страдальческий и героический образ.

– Прекратите этот спектакль! Иначе я Вас отправлю в психбольницу, –  предупредил доктор Голдберг. – Вы меня слышите?

Но Хаим не слышал:

–  Дайте мне таблетки! Дайте мне бритву!..

Вздохнув, доктор Голдберг посмотрел на меня, стоявшего в дверях. Выразительно подмигнул, как добрый Санта-Клаус, который решил сделать малышу приятный новогодний сюрприз.

Минут через пятнадцать к нашей клинике подъехала машина «скорой помощи»…

***

Мы говорили о том, что нет такого наркомана, который хотя бы раз в жизни не хотел покончить с собой.

Тем не менее, суицид среди наркоманов – явление крайне редкое, если не единичное.

Да, кто-то шантажируя родных, как Хаим, резал себе вены. Кто-то угрожал матери выпрыгнуть из окна, если она не даст денег на наркоту (но так и не выпрыгнул). Кто-то долго стоял в размышлении на Бруклинском мосту – но через перила так и не перелез.

Ни в коем случае не хочу преуменьшать трагедию – одна только суицидная мысль, одно смутное суицидное желание – уже величайшая трагедия в жизни человека. Но, повторяю, суицид – задуманный и совершенный – среди наркоманов случается крайне редко. К счастью.

Есть, однако, один способ, в котором они весьма преуспевают. Речь пойдет об овердоз.

***

Овердоз – это дорогая дань, которую платит наркоман своей болезни. Овердоз – это суровый соперник в азартной игре, которого нельзя обмануть. Это русская рулетка, пистолет, поднесенный к собственному лбу, и каждый новый укол – это нажатие курка.

Овердоз  – это список умерших приятелей, знакомых, наркологов. Да-да, наркологи «из бывших» тоже срываются и погибают. За последние четыре года я побывал на похоронах трех своих коллег. Мои вчерашние однокурсники, ставшие наркологами, – где вы? Что с вами? Надеюсь, все живы!..

Про овердоз своих приятелей или знакомых торчков наркоман узнает быстро – устная почта работает. Но чужие трагедии на нас обычно не действуют. Активный наркоман упорно надеется, что с ним такое никогда не случится. С кем угодно, но только не с ним!

О, да.

Если брать наркотики сами по себе, то наибольшую опасность в этом отношении представляет героин или любой другой опиат. Героинщики и любители опиатных таблеток находятся в группе повышенного риска, они составляют львиную долю в мартирологе погибших.

Овердоз – это ночной гость, которого никогда не ждешь, но он приходит. Бывает, когда наркоман, желая заглушить душевную боль, заряжает в шприц непривычно высокую для себя дозу героина. Отлично зная, чем рискует.

Но прием и малой дозы тоже может привести к большой беде. Организм не выдерживает и отключается. И не спрашивайте почему. Втянул в ноздрю лишь одну тоненькую, беленькую дорожку и... очнулся в кухне на полу. Или на носилках в машине «скорой». Хорошо, если очнулся.

Иногда драгдилер продает пакет, в котором мало наркотика как такового, зато туда намешано всякой разной дряни, включая препараты бытовой химии. Как тут не отравиться[15]?

«Увидимся через месяц»

Некоторые случаи овердоз все же можно предсказать. К примеру, когда наркоман соглашается лечиться: он отправится сначала в детокс, там «почистится», а потом поедет в рихэб. Он решился. «Все, лечите меня. Сдаюсь...» Новая, неведомая, непонятная жизнь ждет его. Страшно.

Очень сложный момент. И... очень опасный. Потому что, прощаясь со старой жизнью, он должен напоследок проглотить, вколоть, внюхать, выпить все, что у него осталось «в нычках»: в бардачке машины, дома под матрасом, в посуде, в гараже и т. д. Все, до последней крупинки из пакета. До последней таблетки. До последней капли.

Не могу забыть случай с Мариусом, молодым поляком, который, бросив учебу и работу, только тем и занимался, что поднимал пакеты* на улицах Бронкса. После долгой борьбы с ним наших наркологов и нажима со стороны родителей Мариус, наконец, сдался: согласился пойти в детокс и рихэб на месяц.

В моем кабинете в тот момент находился его отец, который, услышав согласие сына, буквально расцеловал его. Я позвонил в детокс, сообщил, что к ним сейчас приедет один шалопай. Хлопнул его по плечу: «Молодец! Увидимся через месяц».

Приблизительно через час в мой кабинет ворвался перепуганный отец Мариуса: «Пан Марк! Пан Марк!» Схватил меня за руку и потащил за собой.

Что случилось? Оказывается, по дороге в детокс Мариус заявил, что ему необходимо взять с собой любимые книги. Попросил отца развернуть машину и заехать на пару минут домой. Отец согласился.

Отец ждал в машине, не понимая, почему Мариуса так долго нет. Сколько нужно времени, чтобы взять с полки книгу? (Между любимых книг, понятно, лежали любимые пакеты и таблетки. Их всех нужно было оприходовать в один прием, напоследок.)

К счастью, путь от их дома до госпиталя пролегал мимо нашей клиники. Отец Мариуса понял, что до госпиталя сына живым может и не довезти.

...Долговязый Мариус сидел в машине, откинув голову на спинку сиденья. Лицо его было сероватым, глаза закрыты. Блаженная улыбка застыла на его уже посиневших губах... (Всю жизнь буду помнить ту блаженную улыбку умирающего Мариуса.)

Из здания клиники спешно вышел доктор Голдберг с аптечкой, где лежали заряженные шприцы со специальным препаратом на случай овердоз. Сделал Мариусу укол. А по дороге, оглашая улицу воем сирены, неслась пожарная машина[16] («скорая помощь» приехала через несколько минут). Пожарный, выскочив из машины, надел Мариусу на лицо кислородную маску...

***

Передо мной передовица «Нью-Йорк Таймс», номер за 20 января, 2016 года. Статья под заголовком: «Эпидемия смертей от овердоз в США». Газета публикует данные за 2014 год.

Сообщается, что Америка сегодня переживает эпидемию наркотической смертности, по своему размаху и последствиям сопоставимую с эпидемией СПИДа в конце 80-х. В 2014 году от опиатов – таблеток и героина – в стране погибли 47,055 человек. Иными словами, в США от опиатов погибает ЕЖЕДНЕВНО СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК.

Главными виновниками этой эпидемии являются фармакологические компании, которые ведут агрессивную рекламную политику, лоббируют государственные институты, не брезгуют ничем, лишь бы их таблеточки поступали на рынок с широких конвейерных лент.

И еще один факт: сегодня наркомания в США перемещается из шумных небоскребных городов в тихую, одноэтажную глубинку.

Особенности национального торчания

Однажды, во время ланча, кто-то позвонил мне на мобильник.

– Мистер Марк? Добрый день, – в телефоне звучал незнакомый женский голос. – Меня зовут Энн. Мне ваш телефон дала одна моя коллега, которая работает в университете «Fordham». Она уверяет, что вы именно тот человек, который нам нужен. У вас сейчас есть несколько свободных минут?

– Да, слушаю вас.

– Я заведую отделом в Национальном институте социальных исследований.

– Очень приятно. Но какое отношение имею я к научным исследованиям?

– Объясню в двух словах: мы получили федеральный грант на проект по исследованию наркомании среди русскоязычных жителей Нью-Йорка и риска распространения в их среде СПИДа. У нас есть команда ученых. Нужен еще консультант, который бы разбирался и в наркологии, и хорошо бы знал жизнь русских в Нью-Йорке. Сразу оговорюсь: эта работа не на полную ставку, оплата почасовая, только за консультации. Но это исследование будет опубликовано в международном профессиональном журнале, имя консультанта будет стоять в списке авторов. Надеюсь, вы понимаете, что это может значить для вашей карьеры.

***

В назначенное время я отворил дверь, на табличке которой было написано: «Энн N. Доктор Психологии. Директор проекта».

– К вам можно?

– Да, входите, – миловидная женщина лет сорока пяти, поднявшись с кресла, протянула мне руку.

Минут через десять на ее столе лежала груда бумаг, которые я принес с собой.

– Я это собирал годы. Здесь записаны мои мысли о наркозависимости и личные наблюдения. А это – копии статей из американских газет и журналов, где речь идет о русскоязычных наркоманах в Америке. Как ни странно, статей не так много, тема практически не исследована, хоть проблема колоссальная. А вот, смотрите, – исповеди, стихи и рассказы русских пациентов, набралось столько, что можно издать целую книгу. Некоторые авторы уже... да, от овердоз... Сам не знаю, зачем собираю все это. Такой вот я человек, канцелярская душа.

– Вы считаете, что русские наркоманы чем-то отличаются от других? – спросила Энн, вперив в меня взгляд острых глаз за линзами очков.

– Конечно, отличаются. Во-первых, в большинстве своем русские колются героином. Одно это уже говорит о многом, в таком выборе целый национальный характер раскрывается.

– Какое интересное наблюдение! Продолжайте, – сказала Энн.

– А наши русские наркоманки в Америке? Вы посмотрите, это же настоящее бедствие: девяносто девять процентов из них занимаются проституцией, всеми видами: от уличной, в криминальных районах, и до проституции в стриптиз-клубах или высокооплачиваемых эскорт-сервисах. Почему так? Неужели одна только наркомания всему виной? Но ведь не всех белых американок, латиноамериканок или чернокожих женщин наркомания толкнула к проституции. У русских же это повальное явление. Почему? Быть может, стоит копнуть глубже, к корням русской морали, и там искать ответ?

А сумасшествие русских мам и моральное насилие над ними их сыновей-наркоманов?

А наша русская традиция всех осуждать, унижать, вешать ярлыки?! Вы себе не представляете, как мучаются русские ребята – гомосексуалисты, или больные СПИДом, или психиатрическими болезнями, вынужденные скрывать это в Америке от своих же земляков, в первую очередь. Какой травле их подвергают свои же, доводя едва ли не до самоубийств!

А наша знаменитая психология азиатов:  говорить одно, думать другое, делать третье! Привычка уходить от прямых ответов, темнить, все запутывать, считая это большим достоинством. Как же, скажите, с такой национальной психологией лечить наркоманию? Ведь лечение предполагает предельную прямоту, доверие, честность.

Я, знаете, много думал о нас, русских, о нашем безбожии, болтливости, ханжестве. Живя в России, не замечал этого, и только здесь, в Америке, стал это понимать, получив возможность сравнивать нас с другими.

А наркомания сама по себе – это общая проблема для всех народов, без исключения.

Энн прижала дужку очков к переносице, словно о чем-то задумавшись:

– Вэри гуд, Марк. Вы мне нравитесь.

[11]

Непонятно, почему именно кукушке, а не другой птице, скажем, журавлю или вороне, выпала честь угнездиться в американском психиатрическом сленге. Так, психически больного на жаргоне называют – «ку-ку»; психиатра – «ку-ку доктор»; психбольницу – «ку-ку хауз» или «гнездо кукушки».

[вернуться к тексту]

[12]

В США существуют специальные суды, где рассматривают дела истцов или подсудимых, имеющих серьезные психиатрические заболевания.

[вернуться к тексту]

[13]

Если смотреть строго с медицинской с точки зрения, то наркомания и алкоголизм также относятся к психиатрическим нарушениям. В «Руководстве по психиатрической диагностике» (этим пособием пользуются все американские психиатры и психотерапевты), наркомания и алкоголизм имеют свою четко обозначенную симптоматику – точно так же, как и любое другое психиатрическое нарушение.

[вернуться к тексту]

[14]

В США в области психиатрии специалисты разделяются на психиатров, психоаналитиков, психологов и социальных работников/психотерапевтов. Главное различие между ними заключается в том, что только психиатр имеет право выписывать лекарства. Остальные же помогают пациентам исключительно словом.

[вернуться к тексту]

[15]

Прежде, чем попасть в руки наркомана, наркотики не один раз проходят процедуру разбавления. Это – своеобразный конвейер, где каждый новый наркодилер – от крупного оптовика до мелкого розничного, перед тем, как продать партию другому или выбросить «товар» на рынок, обязательно разбавит его еще разочек. Чем больше разбавит, тем выше доход. Чем разбавляют? А чем угодно. Чаще всего – пищевой содой, которая на вид почти такая же, как кокаин или героин, и быстро растворяется в теплой воде. Еще могут накрошить разных психотропных таблеток и добавить даже препараты бытовой химии.

[вернуться к тексту]

[16]

В Нью-Йорке, когда звонят 911, по вызову приезжают «скорая помощь», полиция и пожарные.

[вернуться к тексту]

ЭПИЛОГ

Песчаные замки

Напоследок расскажу о Винсенте.

Мы были с ним знакомы около пяти лет. Винсент – американец итальянского происхождения, когда-то, закончив известный колледж Дизайна и Технологий, работал дизайнером в одной фирме по оформлению офисов. Но познакомился с прелестями кокаина и… покатился.

Однажды, во время очередного срыва, его арестовали за владение наркотиками. И, поскольку камешков крэка у него нашли гораздо больше, чем на одну «сессию», его обвинили и по статье «Намерение продажи наркотических веществ». Не дожидаясь решения суда, Винсент пошел лечиться, в надежде, что судья примет во внимание его попытку начать новую, «правильную» жизнь.

У него было выразительное лицо итальянца – смуглое, с красивыми темно-карими глазами, чуточку кривым носом и узким подбородком. Лицо художника!

К тому времени Винсент уже давно не работал. В клинику пришел несчастным, истощавшим после длительного употребления крэка.

Сразу показал мне свои рисунки. Это была графика, выполненная черным углем и карандашом. Даже в наиболее светлых, лирических фрагментах его работы напоминали жуткие картины Босха: колючая проволока, какие-то бетонные коробки, Христос, истекающий реками крови... Всё перекрученное, сдавленное. Мрак, полный мрак. Но с какой любовью смотрел на эти рисунки Винсент! Я понял, что эти перекошенные дома и закованные в цепи люди, – его душа, его мир.

Винсент очень серьезно взялся за свою жизнь: регулярно посещал клинику и собрания «АН», ходил в спортзал, стал подрабатывать.

Трудновато ему пришлось накануне суда. Поскольку обвинили его в попытке наркоторговли, то могли впаять не условный, а вполне реальный тюремный срок.

В моем кабинете Винсент проклинал себя и свою жизнь. Мне было искренне жаль парня. Оставалось только поддерживать его надеждой и, в то же время, готовить к самому худшему.

Много мы с ним в те месяцы перед судом переворошили в его душе, в его памяти. Не знаю, где и при каких обстоятельствах человек может быть настолько честен – не только перед другими, но и перед собой.

К счастью, судья учел смягчающие обстоятельства, в том числе – и серьезные попытки Винсента изменить свою жизнь. (Я тоже внес свою лепту: написал письмо для суда – целое эссе!) Винсент получил два года условно. Продолжал посещать клинику. Продолжал рисовать.

Его талант раскрывался на глазах. Вместо уродов за решетками на бумаге появились женщины. Во всем великолепии своих форм. В каждой из тех мадонн пела жизнь. Слава про нового художника Возрождения быстро разнеслась по клинике. К Винсенту, в зал арт-терапии, где он частенько сиживал с карандашом и кистью, потянулась очередь женщин – натурщиц и заказчиц. Поначалу – пациентки. Потом секретарши и медсестры тоже пожелали иметь свои портреты.

Но настоящий талант Винсента заключался в другом: он питал страсть к песчаной архитектуре. Когда-то давно, в «дококаиновые» времена, участвовал в городских конкурсах.

И вот теперь снова готовился к конкурсу. Он давно закончил лечебную программу, работал. Иногда наведывался к нам – выступить перед новичками, вдохнуть в них веру, а заодно и повидаться со мной.

Накануне конкурса он сильно волновался, подробно объяснял мне, каким должен быть песок – насколько мелким, вязким и чистым, чтобы максимально передать пластику линий.

...Был нежаркий августовский день. Я стоял рядом с другими зрителями, смотрел, как архитекторы возводят из песка крепости и дворцы. Работали специальными лопатками, щеточками, заостренными палочками, снимая буквально лишние песчинки с колонн и мостов.

Это был настоящий город, подобный Риму, Санкт-Петербургу или Парижу.

Винсент, бронзовый от загара, ползал на коленях вокруг своей базилики с колоннами, смахивая со лба обильно текущий пот.

Щелкали фотоаппараты, на архитекторов были нацелены объективы зрительских видеокамер в мобильниках, присутствовали и журналисты.

Базилика Винсента выделялась сложностью и утонченностью отделки. Но он был недоволен, хмурился, сопел, сгребал локтями поближе новые груды песка. Его густые черные волосы были в песке, блестело мокрое от пота тело. Я почему-то опасался, что вот сейчас он поднимется и, психанув, растопчет со злости свое прекрасное здание...

Потом, когда уже все было закончено и жюри совещалось, мы с Винсентом стояли в сторонке, пили пепси. Он бросал недовольные взгляды на свою работу, вздыхал, пожимая плечами, мол, не получилось так, как хотел, жаль... Решение жюри, похоже, его интересовало меньше всего.

– Все-таки мне непонятен этот вид искусства, – признался я. – Зачем столько мучиться, стараться, заранее рисовать план, подбирать песок, если завтра, да нет же, сегодня – пойдет дождь и от этой красоты ничего не останется? Одни только ямы и груды серого песка. Зачем создавать что-то непрочное, на один день?

Слушая меня, Винсент кивал головой:

– Ты сейчас думаешь о своей работе, о частых срывах пациентов, да?

– Да, – признался я.

Прищурившись, он посмотрел куда-то вдаль:

– Марк, ты пойми: это – самое надежное, надежнее этого на свете ничего нет. Все те, кто сейчас видят эту красоту, никогда ее не забудут, даже если дождь все это смоет. Важно не то, что будет завтра. Бог сам решит, что с нами делать завтра. Важно то, что происходит сейчас и тут, – он постучал по моей груди указательным пальцем. – А тут сейчас происходит нечто такое, что, быть может, спасет тебя завтра... Твоя работа – то же самое, что и эти песчаные замки. Ты говоришь умные, красивые слова, и они не всегда летят на ветер. Иногда они попадают сюда, – он ткнул себя в сухощавую грудь, где висел крестик на цепочке. – Рано или поздно в таком сердце произойдет переворот. Я вот «чистый» почти пять лет. А сколько раз до этого лечился, сколько срывался! Но все это было не зря. Понимаешь?

– Понимаю.

– Марк, брат, какого черта я тебя в этом сейчас убеждаю? Ведь если бы ты сам в это не верил, то не был бы таким классным наркологом.

...Лучшим был признан замок, построенный одной женщиной, а римская базилика Винсента получила второе место.

Вручали призы, делали фотографии, завтра эти снимки появятся в городских таблоидах.

Попрощавшись с Винсентом, я покинул этот волшебный, призрачный город и побрел вдоль кромки воды.

Вечерело. Я смотрел на гладь залива, по которой скользили парусники и катера. Чайки и альбатросы ходили по песку, выискивая поживу. Пищали, били друг друга крыльями.

Перед моими глазами все еще стояли те волшебные дворцы и замки.

Почему Бог не сделает этот мир чистым и прекрасным, чтобы в нем оставалась одна только Красота, без зла и страданий? Так, чтобы Красота не исчезала, не рушилась на следующий день, как песчаный город?

Да, нужно учиться терпению. Никто и ничто не может измениться сразу, в один день. В сердце каждого из нас, день за днем, должно откладываться по песчинке, чтобы когда-нибудь в нем возник прекрасный замок.

Доживем ли мы до этого благословенного дня?..

2011-2016 гг.

СЛОВАРЬ РУССКОГО НАРКОМАНА В АМЕРИКЕ

НАРКОТИКИ

Героин – черное, ширь, доп, гера, герыч

Кокаин – белое, кок, кокс, кока

Крэк – фри-бэйс, бэйс

Смесь героина с кокаином – спид-бол, коктейль

Марихуана – трава, дурь, косяк, шмаль, план

Психотропные таблетки – барбитура, бензо, колеса

Наркотик, как таковой – наркота, отрава, дрянь

АТРИБУТЫ

Шприц – баян, коса

Целлофановый пакетик с наркотиком – пакет,

мешок

Продавец наркотиков – дилер, драгдилер, барыга

Наркотик без примесей – чистый стаф, чистый товар

ЧАСТО УПОТРЕБЛЯЕМЫЕ ФРАЗЫ

Наркоман – нарик, наркоша, торчок

Купить наркотики – поднять пакет, загрузиться, поднять мешок, купить лекарство, купить отраву, затовариться

Употреблять наркотики – заторчать, обдолбаться, вмазаться, юзать, ширяться, обторчаться, подтарчивать, зависнуть, протащиться

Получать удовольствие сразу после употребления – ловить хай, кайф, торч, ловить приход

Абстинентный синдром – ломка, кумар, быть на кумарах, болеть, ломаться

Выйти из ломок с помощью наркотика – раскумариться, перекумарить

Наркотическая передозировка – овердоз, перебор, передоз

ТИПЫ НАРКОЛОГИЧЕСКИХ ЛЕЧЕБНИЦ В США

Детокс (Detox) – стационарное отделение, где проводят детоксификацию организма от наркотиков/алкоголя. Обычно такие отделения находятся при госпиталях. Процесс детоксификации, в зависимости от состояния пациента и оплаты медстраховки, занимает от 3 до 10 дней. Как правило, после окончания детокса, пациента направляют продолжать лечение в амбулаторной или стационарной клинике.

Аутпэйшент (Outpatient) – амбулаторные клиники. Курс лечения там длится от 6 месяцев до 2-х лет.

Рихэб (Rehab/Inpatient) – стационарные реабилитационные клиники. Курс лечения занимает до 28 дней.

ТиСи (Тheraputic Сommunity) – стационарные клиники закрытого типа с интенсивным курсом лечения и жестким внутренним режимом. Курс лечения от 6 месяцев до 2-х лет.

«Анонимные Алкоголики» («АА»), «Анонимные Наркоманы» («АН») – это добровольные сообщества людей, которые делятся своим опытом и надеждой, помогая друг другу избавиться от алкогольной/наркотической зависимости. Эти сообщества не являются профессиональными медицинскими организациями. Там нет ни наркологов, ни психотерапевтов. Вернее, если там наркологи и присутствуют, то на правах обычных членов собраний, как все остальные алкоголики и наркоманы.

«АА» и «АН» не преследуют никаких коммерческих интересов и существуют исключительно за счет пожертвований их членов. Вход на собрания свободный и бесплатный для всех.

Сегодня такие сообщества есть во многих странах мира. «АА»/«АН» практикуют программу «12 шагов», основанную на нравственных и духовных принципах.

Table of Contents

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В путь, с благими намерениями

Школа наркологов. Первые впечатления

Светская львица Сильвия

Брат Марк

Сентиментальный Роберт

Весельчак Рауль

Тихоня Кевин

Предметы. Новые загадки

Трезвые студенты. Маргарет. Сколько можно прощать?

Отец Виктор. Богу Богово

Окончание школы. В мир!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Первая работа

Таинственная улыбка Лизы

Тюремный эскулап Аркадий

Новые открытия. Не верю!

Поворот судьбы

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Женское лицо

Токсикология. Драма в... сортире

Родители. Русские «идише мамэ»

Доктор, вылечись сам

Два блэка

Бычьи хвосты Майка

О доблести, о подвиге, о… СПИДе

«Спидоносец» Володя

Романсеро Хуана

Врачи и шаманы

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Гранит науки

«Я не ку-ку![11]»

Голос дьявола

Убийцы

Джим

Стивен

Крис

Суицид. Овердоз

«Дайте мне бритву!»

«Увидимся через месяц»

Особенности национального торчания

ЭПИЛОГ

Песчаные замки

СЛОВАРЬ РУССКОГО НАРКОМАНА В АМЕРИКЕ